Полонное солнце - Елена Дукальская

Пробудится он не скоро. Не жди. Ослаб, ел мало, крови много из него вышло. К следующему вечеру, не раньше. Тело сил набраться должно. Глянь, какой он худющий, кожа да кости. В его возрасте вон селезнями ходят парни, разве что с ноги на ногу не переваливаются, а этот… В чем душа только держится? Давно он у тебя?

– Чуток дён всего, как купил. До этого он у Горана с месяц в яме сидел.

– Ишь ты, поди ж ты! А чего в яму-то посадили, боялись, что ль? Опасен больно?

Молчан говорил весело, но за веселостью легко проступал гнев. Ему было жаль Юна, и он не одобрял ни Горана, ни Веслава, но сказать прямо не мог, да и не его это было дело, мешаться в решения хозяев.

Но Веслав понял все очень хорошо.

– Прости, отец, но мы не всегда в своих поступках вольны. Сложилось так, как сложилось. Чего уж тут говорить.

– Знамо дело, господин. Не о чем говорить тут. Тебе с высоты твоей лучше видать, об чем речь вести положено. А мальчишка-то славный тебе достался! Гляди, хозяин, не загуби. Муж ты норова крутого, привык, чтоб все по тебе было. Сила в тебе большая. А его правда какова противу твоей? С ушко игольное. Не заметишь, как рукой махнешь СЛУЧАЕМ, и нет никого рядом, окромя твово гонору.

Веслав опустил голову. С ним давно никто так не разговаривал. Свободно и сурово. Все побаивались. Даже Горан. Слова этого простого человека походили на пощечину. Но именно она сейчас и была нужна. Даже необходима, будто снадобье, данное ко времени.

Веслав исподлобья взглянул на Молчана, словно сын на строгого отца и сказал негромко:

– Не загублю! Не боись! Мне о таком упоминать не след, сам знаю.

Молчан, недоверчиво хмыкнув, сложил все в свою корзинку, устроил туда же склянку с болиголовом, и протянул Веславу пузырёк с мазью:

– Накось, прибери. Я взял чуток для своей нужды, другое тебе возвращаю. Мальчишке опосля сна руки заново перевязать надобно будет. Да снадобьем сызнова смазать. Сам-то возьмешься, не побрезгуешь? Иль слугам каким поручи. Коль самому тебе не по чину с рабом возиться. Тамир пусть поможет, он парень толковый, все сделает, как надо.

Тамир весело улыбнулся и кивнул головой, продолжая орудовать тряпкой.

Молчан вздохнул, глядя на опустившего голову Веслава, улыбнулся и подошел к столу, разглядывая неподвижно лежащего Юна.

– Видал, какой крестик-то? Все ж таки человек православный. Откуда такое у него, не знаешь?

– Говорит, еще отец одел, когда он дитенком был.

– Смотри-ка, в такой круговерти сберег его! Молодец! Видать любил… Родных-то…

С этими словами он легко и бережно поднял Юна на руки и сказал, обращаясь к Тамиру:

– Давай, парень, говори, куды его несть-то теперь?

Тамир с готовностью отбросил тряпку и побежал показывать новые покои. Веслав тяжело вздохнул и отправился за ними, держась за перила лестницы. Юн поразил его сегодня. То, как он готов был жертвовать собой, не боясь смерти, подкупило Веслава. Он не ожидал от парня такого мужества. Мальчишка почти не знал его, опасался, но все одно бросился на защиту в который раз. Только сего дня все было в разы опаснее. Тот и впрямь не щадил жизни, отдавая ее заместо Веслава. Это дорогого стоило. И требовало ответной благодарности. Веслав теперь у него в долгу.

По дороге им встретились кухонные повара, сидящие на ступенях лестницы с усталыми лицами. Они подоспели на помощь Юну и Тамиру едва ли не ранее самого Веслава с Гораном и бились столь отчаянно, что даже Горан, от которого едва ли можно было дождаться благодарности, сказал им спасибо. В Оружейном зале (как для себя прозвал гостиную комнату Веслав) обретался Ромэро, поедающий орехи из цветастой миски. Он пятерней захватывал их и засовывал в рот прямо со скорлупой, которую ловко разгрызал и тут же сплевывал на пол. Рядом стоящий сутулый слуга его, Божан, быстро все убирал. Ромеро покачал головой неодобрительно, следя за тем, как Молчан несет на руках Юна:

– Ну и зачем это? Рабов еще лечить! Да на них же, как на собаках, заживает. Бросили бы в подвал дни на три, все бы и миновало. И еще интересно мне, Веслав, как быть теперь с тем, что твой парень на меня напал? Ты ничего не хочешь мне сказать? Хотя бы повиниться за него, коль он сам этакого не может?

Веслав поотстал немного, приблизился к Ромэро, аккуратно вынул у него из рук миску с орехами и с чувством шарахнул ее об пол. Осколки разлетелись. Орехи тоже. Ромэро вздрогнул и попятился, а Веслав продолжил, наступая с хрустом на скорлупу:

– Хочу, Ромэро. Очень хочу повиниться. Прости, что ранее этого не сделал.

И он со всей силы ударил того кулаком в выпирающий живот. Как еще совсем недавно Юн. Ромэро задохнулся, подался назад и прислонился к стене, подняв руки для защиты. А Веслав продолжил:

– Еще раз до парня хоть пальцем дотронешься, без моего на то позволения или где-нибудь его в доме для разговора остановишь, я тебе все, что у тебя лишнего в телесах имеется, отрежу. И свиньям скормлю! Понял ты меня? Или еще как объяснить?

– Понял. – Часто закивал головой Ромэро, вжимаясь в стену и старательно тараща глаза. Огромный русич сумел напугать его. Но в одну голову со страхом, Веслав прочел в глазах этого мерзкого существа будто бы веселье. Его глаза блеснули, и Веслав сплюнул. Толкнув Ромэро в стену еще раз, он окинул его холодным взглядом и ушёл, вытирая кулак рукавом. Ромэро могла исправить только могила, которая в ближайшее время, судя по его цветущему виду, ему явно не грозила.

Комнаты Калерия приготовила в этот раз через пару покоев от Горана. Но не близко к Ромэро. Сейчас их было две, соединенных меж собой деревянной дверью чуть выше человеческого роста, глубоко утопленной в толстую стену. Эта дверь, расположенная ближе к стене с окнами, связывала покои в единое целое – огромную спальню с высокими сводами и тяжелыми темными балками на потолке и другую, союзную с нею, совсем маленькую, узкую, уходящую в высоту, будто колодец, упавший на один бок от усталости. В главной стояла большая кровать с неизменным балдахином, убранным тяжелой дорогой тканью. В маленькой притулилась у стены узкая деревянная кушетка, на какую Молчан и положил осторожно Юна, накрыв бережно покрывалом. Парень слабо застонал и пошевелился, но не проснулся.

*

Там, в его глубоком вязком сне, ему было