Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

в мистическую историю родины, в быт соседних племен, если те не нарушали русский мир; ведь своя-то суровая жизнь, отнимавшая столько сил, за многие столетия погрузилась в нети, никем не занесенная в бумажные свитки и летописи; так есть ли время заниматься историей людей, попущенных в соседи по воле Господа. Были, суетились возле, а после сошли на нет. Если о ближнем, родном человечке мы едва помним, пока маячит над могилою православный крест; но религиозная душа порою требует глубины быванья на земле-матери, особенных, сказочных примет, чтобы ими укрепить чудесные слухи о бывшем рае где-то совсем рядом. А скудные вести о нем, конечно, доносились до Мезени самым невероятным образом. Вот и былинный эпос укоренился в тундряных краях вдоль Белого моря, где так мало изящества и красоты… Отчего именно на берегах Печоры, Мезени, Пинеги и Кулоя завелись династии певцов-сказителей и расцвела на греческий лад поморская поэзия? Кто вдруг потребовал, вытянул ее, вроде бы никогда не бывшую, из пучины исторических событий? Сколько столетий она высвобождалась из немоты, чтобы через полтора века, померкнув, снова вернуться в темень? Молчат о том сухояловые косточки разрытых могильников, ничего нового не откроют и летописи. И вообще, очень мал круг истинных собеседников древней истории Руси, да и нашлось вдруг столько добровольных гробокопателей, желающих как можно глубже зарыть в небытие русский путь славянского племени, что верховодил когда-то в большей части Европы и Азии.

Зависимость от Скифского Ледяного океана невольно выкраивала поморскую натуру особым образом, отличным от приземленного характера русского племени, осевшего на палестинах Причерноморья.

Гуси прилетали из Африки в конце июня и отбывали на зиму в середине сентября. Столь тяжкий путь и такое скоротечное быванье, но плоть зовет, родина стонет в каждой жилке; плодильня ноет по будущим детишкам, вот и вопит гусыня, призывая к любви гуменника, чтобы пощипал на зашейке перо, помял спину и помог выстроить гнездо и вывести потомство.

Мезенцы и пустозера приплывали на Колгуев за промыслом артелями по десять человек во время линьки. Обметывали птицу сетями и били гуменников хворостягой-дубиной из черемухи. Гусынь не трогали, оставляли на гнезде. За месяц артелью забивали до 2500 птиц. Добычу солили в бочках, вялили, заготовляли впрок. Архангельский географ В.В. Крестинин пишет: «Ежегодно приезжают для птицеловства мезенцы, пустозера и двиняне в трех или четырех карбасах, в каждом по десять человек. На каждом карбасе промышленники вывозят оттуда в город Архангельск и Мезень на продажу гусиный пух, гусиные перья, лебяжьи кожурины и соленых гусей… Гусиного пуху вывозят ежегодно с Колгуева от шестидесяти до семидесяти пудов, перья около двадцати пудов, лебяжьих кожурин до трехсот. Кожурины по большей части отпускаются через Архангельск за море, в чужие страны. Промышленники привозят в город Мезень с Колгуева сотни бочек соленых гусей…»

Забой птицы на Колгуеве ведется уже многие столетия, но, несмотря на такую огромную добычу (как уверяют исследователи промысла), птицы становится не меньше, но больше, потому что забивали только гусей-гуменников.

Богатый остров поморы несколько раз пытались заселить. В 1767 году архангельский купец-староверец Антон Бармин на своих судах завез на остров семьдесят старообрядцев поморского согласия, пытался устроить пустынь и поселил их в губе Гусиной. Прожили они там не более четырех лет. Но навалилась Старуха-Цинга, и в короткое время почти все пустынники умерли, несмотря на обилие птицы и зверя. Оставшиеся в живых вернулись в Архангельск. Мезенский мореход, старовер Павел Откупщиков, рассказывал, что скитские, соблюдая древний православный обычай, постились, не употребляли в пищу ничего мясного, но только рыбу и яйца и от того воздержания скоро погибли. Один из спасшихся, келейник Батурин, после возвращения с Колгуева поселился вместе с матерью в Кротовской пустыни. В то время ему было около шестидесяти лет.

Тот же купец Бармин вывез на Колгуев сорок староверов, пытаясь основать скит. Переселенцы были в старых годах, строгие аскеты, ели только раз в неделю в установленные ими дни. Тридцать шесть келейников вымерли от цинги в тот же год.

Нет точных сведений, когда промышленники впервые зашли на Колгуев, казалось бы, самая благоприятная земля для проживания. Но вот не могли застроиться хотя бы в три-два печища, создать постоянный промысловый стан, как это случилось в начале ХХ столетия на Канине и на Тиманском берегу, когда в короткое время выросли с десяток деревень и выселков, заселенные выходцами с Мезени. Мне думается, что поморцы навещали это угодье в достопамятные времена, как начали плавать на Матку, значит, тому времени не менее тысячи лет, иль куда боле, когда Ледяной океан назывался Скифским… А название «Колгуев» дали старожильцы, которые еще до оледенения успели сойти на реку Суру и сделали первый стан…

Известный исследователь Арктики П. Пахтусов в июле 1826 года посетил Колгуев и сделал описание берегов. В то время на восточной стороне острове в становище Шарок были две промышленные избы, два амбара и восемь промышленников. На западном берегу у речки Кривой моряки видели развалины промышленного становища и возле три креста, на одном была высечена надпись за 1782 год, а возле лежали во мху днище большого коча и множество кокор. Видимо, и тут случилась с походниками морская «оказия».

Вот и ненцы почему-то не особенно жаловали этот ближний остров, на который можно было ходить с Матеры и гонять оленей. Лишь в 1767 году мезенский купец Иван Коткин завез на остров двух самоедов-наемников, чтобы пасти его стадо. Коткин вскоре умер, а дети его не решились вести весьма доходное предприятие. Самоеды били гусей, лебедей, ошкуйных медведей, оленей, доставали кулемками песцов, ловили и солили рыбу, от того промысла кормились сами и были весьма выгодны хозяину.

Географ Николай Окладников (потомок древнего рода Окладниковых) приводит любопытную экономическую выкладку.

«Поздней осенью 1790 года мезенский купец-судовладелец Михаил Куренгин отправил на Колгуев с зимовкой для промыслу на двух карбасах четырех канинских ненцев, “наемников своих”. Кормщиком шел его родной брат Петр Куренгин, а подкормщиком племянник Василий. На промысел взяли походники на пропитание припасу: муки ржаной – 30 пуд, житной – 70 пуд. Молока кадневого 2 бочки, соли – 15 пуд. Все годовое продовольствие, не считая соли, для шести мореходов оценивалось в 86 руб. 33 коп. или по рублю с копейками в месяц. Такая дешевизна достигалась тем, что мореходы “прочими харчевыми припасами довольствовались из промыслу”. Они охотились на дичь и оленей, ловили рыбу, собирали ягоды, тем самым кормили себя, добывая продукт, а товар купцу Куренгину».

Во время зимовки промышленники «одержимы были цинговой болезнью», и от скорбута умер Куренгин.