Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

мирное христово слово, но острый нож. Кочевник был уверен, что выпущенная из жил кровь врага мгновенно развязывает все стянутые узлы, – это самый близкий путь к миру, ибо самоедский бог Нума не в правде, а в силе.

Мангазея за какие-то десяток лет вспухла, как на дрожжах, на Обь со всех сторон потек за мехами народ, на кочах повезли из Руси хлеб, соль, домашнюю утварь; шторма постоянно топили морскую посуду, разбивали в труху, купцов выкидывало на берег (если повезло), мука и соль подмокали, тысячи кулей с хлебом шли на дно. Терпящие бедствие поморы часто не знали, как в короткое осеннее время перед вьюгами спасти жизнь свою на пустынном берегу. Надвигалась зима, долгий, в три месяца, мрак. До Мангазеи сотни верст убродистой, неведомой дороги и десятки порожистых студеных рек, а в безлюдных распадках караулят добычу оленные ненцы, отнимают последнее, что осталось, отпускают наг и бос, не имея ни капли сострадания.

Кого в этих смертельных обстоятельствах не охватит смертная тоска, когда нет рядом морского бывальца, опытного ледового кормщика, кто бы повел незнакомой дорогой, ободрил бы погибающих. И тут из глубин тундры, как из кипящего ада, прорастали злые призраки ямальской тундры: словно нечистая сила, подобно хищным вранам, налетали на оленях самоеды, и вместо того, чтобы сжалиться и помочь людям в беде, убивали несчастных, забирали оружие, еду и спирт и так же скоро пропадали в глубинах Ямала. Эти тревожные слухи скоро расходились по берегам океана, и все меньше становилось охочих промышлять на Вайгаче; мезенские походники спешили без остановки плыть на Матку… Голландский географ Николай Витсен в своей книге «Северная и Восточная Татария», изданной в 1692 году, писал: «Московиты выезжают на своих кочах, это суда, на которых они могут выйти в море на китовый и моржовый промыслы. Они бьют их около Вайгача, а когда ветер дует к берегу и берег покрыт льдом, они скрываются в маленьких бухтах, речках и губах в ожидании, когда ветер снова подует с берега, и море очищается от льдин на расстоянии одной-двух миль от берега».

И если мореходы Запада еще доплывали на своих кораблях до Вайгача, то под Ямалом их корабли не пускал в «железные ворота» Оби «старинный, намертво закрытый замок, ключи от которого, казалось, были навечно выброшены в Ледяной океан. В конце XVII века в тех местах плавал мезенский кормщик Родион Иванов. В 1691 году он потерпел крушение в Карском море возле Байдарацкой губы. Вместе с артелью он выкинулся на незнакомый берег, где и зазимовал. Исследуя незнакомые острова, Иванов дал им название «Шараповы Кошки». О своих злоключениях мезенец позднее поведал голландскому географу Николаю Витсену. Осталось тайной, видел ли голландский посол Витсен промышленника Иванова лично или записывал с чужих слов, но когда сочинял книгу о севере России «Северная и Восточная Татария», то нигде, кроме Москвы, не бывал. Тогда Россия кишела лазутчиками и разведчиками, Запад неукротимо тянулся к теплым морям Азии, и только ленивый «кабинетный волк» не сочинял фантастических картин о походах по Скифскому океану. Старания европейцев укорениться близ «шафранных» вод южных океанов не оставались без внимания московского сыска, и чужеземным любителям Арктики ставились строжайшие рогатки. Освоение Сибири давало в московскую казну огромные прибытки (это был главный доход), и делить с кем-то «золотые ручьи» ужасно не хотелось. А в середине XVII века, когда Семен Дежнёв уже открыл легендарный пролив Аниан (Берингов) и сказочный мыс Табин, который нынче носит имя Дежнёва, европейские корабли все еще толклись возле Вайгача и никак не могли протиснуться к Оби, чтобы двинуться дальше на Восток. Родион Иванов рассказывал Витсену, как шел мимо Вайгача в 1690 году на моржовый промысел, а вместе с ним плыли еще два коча и 1 сентября потерпели крушение возле острова Шарапова Кошка. Льдины плавали там толщиной в тридцать саженей, нагромождаясь друг на друга с необыкновенным грохотом и треском, будто наступает конец света.

«Но летом, – вспоминает Иванов свои наблюдения за рискованной таинственной землею, куда мало кто решается ходить за зверем, моржами, – стамухи не громоздятся, образуя горы, не скрипят и не пилят ребрами, а плавают тихо и дают спокойного пути от Вайгача до Шараповых Кошек. При сильном ветре и высоком приливе остров затопляет, и остаются наружу лишь несколько холмов. Не зная верного пути, суда попадают на отмели, их начинает кружить сувоев, и яростные противные течения разбивают рыбацкую посудину, не оставляя и малейшей надежды на спасение. К этому острову, – подсказывает Родион Иванов географу Витсену в мельчайших подробностях, так выгодных голландскому послу, – редко плавают, потому что там обычно большое скопление льдов, потому так долго остров оставался неизвестным».

Так неожиданно из рассказа мезенца Родиона Иванова Витсен обнаружил ключик к «железной двери» великой сибирской реки. Если сухопутьем европейские торговцы, подкупая проводников, уже давно выследили тропы на Обь, к Березову, Тобольску и выше к Иртышу, то дорога морем пока пряталась, не давалась в руки, была за суровым надзором московских стрельцов и казаков. А тут «удача», казалось, сама нырнула в купецкие руки, и путь в «шафранные моря» оказался Божьим подарком. Книга Витсена о «Северной и Восточной Татарии» скоро разошлась по Европе и значительно облегчила слежку за Россией, собрала силы протестантских мореходцев в один финансовый кулак. Хотя навряд ли кто слышал в те годы, что какой-то пинежанин Семейко Дежнёв открыл сказочный пролив Аниан, проход из Ледяного океана в Тихий. Челобитье помора царю об открытых им новых «землицах» залегло в якутской воеводской канцелярии почти на сто лет, пока-то волей случая наткнулся на него петербургский академик Миллер, занимавшийся Сибирью, воинственный, непримиримый противник Михайлы Ломоносова. Немец, слава Богу, не скрыл случайную находку, не уничтожил ее, но явил русскому миру и хотя бы этим добрым поступком решительно «подправил» для мировой науки свое сквалыжное русофобское имя.

Пятнадцать покрутчиков Родиона Иванова с разбитого коча высадились на берег второпях, когда торосы уже вползали на палубу и опрокидывали суденко: коч развалился напополам. Наступала арктическая зима, и разевать рот совсем не годилось. Кули с мукою, пестери с сухарями и солониной, кадушки со ставкой, топленым молоком и морошкой поглотила морская пучина, вставшая на дыбы. Мужики выскочили на льдину без харча, с тем, что оказалось в ту минуту под рукою. Огляделись и, взирая на недалекий берег Ямала, окутанный туманом, недолго погоревали, но, не сокрушаясь духом, принялись сооружать становье из подручного материала, который нашелся на Шарапах. Все походники были опытные, с Мезени и Пинеги, океаном добро выученные