Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

океане. Но как-то так томит и давит душу промышленника на Матке, что тут же прискакивают за ним в зимовье двенадцать иродовых распутных девок и берут зверобоя в полон. И скоро покрутчик прощается с жизнью, залегши с головою на полати в оленьи полсти…

Вот и молит Христа мезенская староверка, почуяв, что не все с отходником ладно, чтобы смилостивился Сладенький, помирволил хозяину, отпустил домой к бабе с детишками. А когда по всем срокам приходит пора возвращаться мужу в Большую слободу, а его все нет и нет, тогда поморянки, пригласив товарок в избу, заголосят «Ожиданьице», или отправятся на Мезенский угор к Малому Шарку иль к Инькову ручью, и там начнут проголашивать песню теми словами, какие сами вскочат в ум и лягут на сердце. Мезенским женоченкам исстари большая вера «Ожиданьицу», насквозь пронзающему земные пространства: летят слова в помощь где-то пропадающему в невзгодах благоверному и достают его из нужды… А те, кто на Зимнем Берегу живут, те женоченки идут на гору, и вглядываясь в пасмурную даль моря, не бежит ли где белый парусок, под накатный мерный гул волны заводят «Ожиданьице».

Нынче уже нет той манеры исполнения и полноты сердечного переживания, всяк живет, запершись внутрь себя, в свою тоскливую сердечную камору, и там переживает томительные минуты. А раньше встреча родных на родном прибегище была за вековой обычай.

Уроженка Архангельска Ксения Петровна Гемп, с младых ногтей полюбившая поэтический мир Поморья и его необыкновенную историю, до конца столетней жизни превратила увлечение фольклором в гражданский долг, и этой службе посвятила себя с добросердием и любовью к отчине, породившей поморов, – такой необыкновенный божий народ…

Ксения Петровна Гемп, почетный житель Архангельска, еще в начале XIX века записала «Ожиданьице» на Летнем берегу Белого моря: «Ожиданьице» сочиняется в ту же минуту, как выйдут на угор. Одна женщина начинает: «Затуманилось наше море…» Другая подхватывает: «Не кротеет, не кротеет наше море, – все туманится». – «Ох, рванет полуношник нежеланный-негаданный, накроет полуношник», – прозвучит третий голос.

Так и складывается «Ожиданьице», полное любви и тоски по благоверному:

Море не кротеет, а затемнилося.

Ох, рванет полуношник нежеланный.

Встанет взводень, зарыдат,

Да свистит полуношник, пылит по морю-океану,

Пену с гребня волны рвет,

Бьет суденышко наше,

То вздымает, то кроет его.

Воды на берег накатом падут тяжким.

Где ты, кормилец детушек наших?

Знаешь все дороженьки морские,

Кажинный камушек тебе известен.

А все к дому ты шел, звезда вела невидимая.

Хранительница дома нашего, Матерь Христова,

Уймись ты, море Белое, студеное.

Почитаем тебя за кормильца нашего,

Жизни нашей нету без тебя.

Отвори ты, море Белое, дорогу

Мужикам да сынам нашим.

Утешение дай нам, ожидающим.

7

Лишь краем глаза я застал ныне навсегда утекшую Русь, вернее, слабое отражение ее, мерклый образ, скорбную картину, неясный отпечаток былой поморской жизни, который и называем нынче русским миром. Но главное, что крепит и греет мою душу, – не нажиток в кладовых и не прибыток в сундуках, а «всего лишь» невидимый, таинственный глоток воздуха, того духовного очарования, неизьяснимого словами, которого хватило мне на всю литературную жизнь, чтобы вылепливать из неощутимого материала видимый (свой) образ родины. Может, он и не такой вовсе, а почудился, как сказочное мечтание; для кого-то он является при лунном свете иным, более приземленным, лишенным детского очарования: увы, каждый прозябает в тех воздушных мирах, в которых плавает, и он, мой земляк, будет прав, когда, невольно раздражаясь, будет читать мои придумки, сопровождая своими переживаниями… Но в том-то и задача литератора, чтобы пробудить в любопытной натуре, хоть на время, свои, а не заимствованные видения, насладиться своей встречей с минувшей родиной, испытать внезапный ожог души, от которого захочется возрыдать…

Какой характер надо было иметь нашим предкам, чтобы ради удачного промысла идти на самые невероятные невзгоды и даже на смерть, ведь не из-за честолюбивых устремлений, военных побед, чинов и наград пролить чужую кровь, не из-за высоких идеалов и даже не во имя Христа, не спасая невинного, не ища благодати своему племени, но лишь из-за куска хлеба насущного, чтобы не заморить голодом детишек своих, а, значит, продлить жизнь своему роду и всему племени. Вот как высоко, к самому райскому престолу возносится обыкновенная плотяная житенная горбушка. «Каравай на стол, так и стол – престол». Честь каравая необыкновенно (заслуженно) высока. Вот и в главной православной молитве с первых слов ее как бы поется хвала хлебу: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Ни чести, ни денег, ни славы просим у Господа, а хлебенной краюхи… Потому мечта о богатом промысле превозмогала обычный человеческий страх.

Нам трудно представить, что такое полярная ночь на Матке, когда за стенами крохотной разволочной избушки дует ураганный ветер – «новоземельская бора» (ветер сорок – пятьдесят метров в секунду), готовая скинуть хижину в океан, на воле мороз под сорок, потом две недели пурга, вылезать приходится через дыру в кровле, четыре месяца ночь с редкими пролысинами лунного света, за слюдяным оконцем, обдирая когтями бревенчатую стену, снимая с петель сиротскую дверь, лезет к хозяевам белый медведь (ошкуй), мечтая закусить горячей человечинкой, а у ближних ледников, ожидая, когда спугнут охотники ошкуя, дежурят двенадцать сестер-цинготниц, уже готовых впорхнуть в зимовье, в объятия помора, и отправить христовенького на тот свет к царю Ироду… А на берег из океана лезут стамухи, выстраивая диковинные дворцы, вздымаются с ужасным грохотом торосы, вторя вьюге, и остатки тепла выносит ветер-полуночник из зимовья. Ужасная стужа, и последняя истопка от выкинутых на берег останков кораблей уже давно пущена на дрова предыдущими зверовщиками: и вот сырые топляки приходится волочить за десяток верст, чтобы артельщики от холода окончательно не протянули ноги.

Матка – это арктическая пустыня на прежних землях русского рая, это сотни гористых островов, покрытых вечным льдом с множеством ущелий, откуда весною выползают клубы теплого ядовитого пара и неясные таинственные тени пещерных жителей, которые уводят чужих людей под ледники навсегда; это крутые скалистые берега охряного цвета, черные сланцы, по наволокам тощая тундра и скудный мох с ярко цветущими желтыми маками. Это свинцовое море смоляного цвета. Но на солнце Матка преображается, изгоняет из себя мрак, чуженину, накидывает на плечи райское платье, чтобы явить потаенную прежнюю красоту, ледники укрываются багровыми паволоками, а небо расцвечивают сполохи густой зелени и морошковой желтизны.

Это родина