Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

В той зимовке погибли на Матке четверо Личутиных и четверо Окладниковых – все умелые, известные на северах водоходы по полярным морям. И, конечно, у мезенских жителей, склонных к былинному эпосу и православной мистике, верящих в мир невидимый, выросших на легендах, сказках и небыличках, запало в голову, что тут все неспроста – не иначе, черт вадит, дьявол управляет, вот и забрал родных мужиков с собою. В XVIII веке еще крепка, незыблема была вера в крестную силу. Да и ненцы, каждую зиму наезжавшие в Мезень, возбудили слухи, дескать, это тайные старые люди, «шарашуты», живущие на Матке в пещерах, увели мезенских поморов к себе…

Архангельский академик В. Крестинин сообщает, что мезенских поморов убили на Новой Земле «неизвестные воины с железными зубами и железными носами». Эту легенду известный историк узнал от мезенцев. Якобы зверобоев истребили на Матке «шарашуты» – потомки древнего народа Арктики, обитатели пещер Новой Земли. Эту легенду сочинили самоеды, и она прожила до ХХ века. Шарашуты поклоняются Полярной звезде, собирают «зеленых нетленниц», а чужаков убивают или уводят с собою под землю. А предками «шарашутов» были кузнецы и литейщики из бронзы, ямальские «сихиртя» (лукоморцы).

Священник мезенского Богоявленского собора в метрической книге перечислил имена мезенских промышленников, погибших на Новой Земле, и сделал короткую запись: «Потонули и померли в зимовье без отпевания». Они были староверами, беспоповцами, аввакумовского согласия, и отпели их в скитах Зимнего Берега.

* * *

Конечно, человек ко всему привыкает – ведь судьбу на кривой козе не объедешь: раз повезет, другой раз Господь смилостивится, а на третий раз – бряк по лобешнику, дескать, мил друг, не суй нос, куда не просят, но стой в своем ряду. За столетия поморы приросли пуповиной к своему океану и уже посчитали его горьким счастием, своей пашенкой, дарованной Христом, с которой при должном радении всегда можно снять на семью урожай «хлеба насущного». Невыносимо тяжек тот труд? Да; но Господь никогда и не обещал легкой суетливой жизни захребетника, когда наставлял своих сирот: «В поте лица своего будете добывать хлеб свой!»

В поте лица, но в вольном труде: воля и была той господней наградою русскому помору, которая сглаживала всю неимоверную суровость и тягость жизни в океане, которую нынче нам и представить невозможно. И если я пишу о мореходцах, отдавших живот свой вроде бы за «хлеб насущный», но за этой откровенной скромностью, простотой быта скрывается безмерное мужество помора, подвиг ради продолжения скифо-русского рода.

Ушел из мира, не оставив имя в поминальной записи, но продолжив древо памяти.

Нынешние «комфортники», прозябающие жизнь свою ради услаждения плоти, – этого врана и нечистой свиньи, – чьи духовные и душевные чувства будут убогими, эти люди не возьмут в толк, что их ненасытная утроба переживет телесную шкурку, за которой не скрывается ничего высокого, вечного, ради чего можно бы тешить «врана и нечистую свинью». Но когда откроются при смертном часе эти простые истины, ради которых страдал в океане наш предок, муки «комфортника» будут в сто раз невыносимей, когда обнаружит, что после после себя оставляет зияющую пустоту. Поморы с тринадцати лет таскали детей своих в океан на промыслы, чтобы привыкали отроки к труду, растили православных потомков, кто бы мог встать на защиту отечества, величил родину. Нет, они не восклицали высоких речей, бия себя в грудь, не терзались высокими идеями о судьбах родины, но защита отечества (защита национального духа) жила в груди как бы сама по себе, появляясь с молоком матери, укрепляясь вместе с заботами о доме. В этих переживаниях невольно утверждалось на сердце любовное чувство к родине…

Ведь не выскакивали на рать с басурманами неведомые «шарашуты», не двигались полками недотыкомки и луканьки, но с открытой грудью заслоняли великую Русь потомки тех, кто из неведомых диких пространств выкраивал героическую историю государства. Наверное, несколько выспренно звучат мои слова, но по-другому и не сказать лучше, не скроить из них должную мысль и чувство, ибо сама выспренная напряженность слова и составляет его скрытую философскую деятельную глубину, которой мы и стесняемся в обычное время…

8

Но соседи-чуженины, так легко захватив Грумант, а Россия не обжаловала, не возразила норвегам, решили с тем же нахальством выставить свое знамя и над Новой Землею – принялись дерзко ломать становья, ронять оветные кресты, уничтожать все приметы присутствия поморов на Матке, изгонять мужиков с вековечных промыслов. Зверобои, увидев подобное нахальство, долго терпели, стиснув зубы, слали по канцеляриям жалобы, сбивались с купцами, чтобы встать в единую стенку, но слабые возражения не спасали дела, и тогда решили своими силами встать за тысячелетнюю вотчину и отправили отчаянную «слезницу» архангельскому губернатору с нижайшей просьбою заступиться за промышленников, иначе, деликатно намекнули северяне, мы сами найдем возможности к обороне. Губернатор увидел решимость поморов: он представлял тяжесть русской длани, когда она берется за меч и рассекает ворога от маковицы до плюсны. Поморы-люди в морских трудах задубелые, на звериных боях по колено в крови бродят, к стрелебному оружию привычные, глаз меток, рука не дрогнет.

В Москве народному воплю вняли и послали к Новой Земле в 1890 году для патрулирования четыре крейсера: «Наездник», «Бакан», «Джигит», «Самоед». Жадные до чужого пирога норвежские купцы поначалу насторожились, поубавили прыть, но вскоре, увидев, что от русских не стоит ждать разящих молний и злой грозы, в Архангельской губе построили три промысловых станции. Но новый губернатор Головин самолично прибыл на пароходе, привез в Малые Кармакулы церковь, иеромонаха Иону, избы и первых русских колонистов. Надо было нарисовать для Европы картину настоящего освоения пустынных островов под московской рукою, чтобы чужеземцы утишили свой норов, не зарились на чужое. Но какой образ могли создать доставленные на Матку двадцать бедных ненцев с крохотным стадом оленей для еды, нищих и безграмотных жителей тундры, которые исторически боялись океана. Не знали бани и не видали книг оленные тундровые дети бога Нумы, бедные торговой сметкою, худо понимавшие нрав Ледяных морей, да и не хотящие его знать, самоеды, которых московские власти, поклонившись мнению ученых и посчитавших ненцев аборигенами Севера, никогда не имевшие своих кораблей, когда в то же время флотилии русских поморов с двенадцати берегов Белого моря уже бороздили океанскую пашенку во все концы, обильно снабжая московскую казну капиталами.

Вот и создалось впечатление у скандинавов, что у русских не доходят руки до Матки, она Москве не нужна: эти варвары по горло