Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Кронштадтский, окормлявший Россию возвышенным христианским словом; невдали от него пропевала свои былины-старины кривобокая старушонка Марья Дмитриевна Кривополенова по прозвищу Махонька… В деревушке не было ни церкви, ни школы, и не вем какими путями Яков Запасов сыскал себе грамоты, но писать любил и каждый день на Груманте вел дневник:

«3 ноября 1912 года я поехал на хребет промышлять оленя, в это время стояли сильные морозы. Когда я отъехал верст на шестьдесят, поднялась сильная погода, собаки не пошли, пришлось лечь и пережидать. А погода дула дней десять, я заморозил всех собак, а кроме того, отморозил себе обе ноги; у левой ноги полступни, а у правой – всю ступню. Приехавши в стойбище, я пролежал без помощи врача до подхода парохода восемь месяцев».

Чтобы не началась гангрена, Яков Запасов обрезал себе ступни ножом. Была, нет рядом жена Анастасия, Яков не вспоминает (конечно, была, ибо она не разлучалась с мужем до конца жизни, сопровождала мужа в самые рискованные походы). Но резать ноги по живому без анестезии – это невыносимое страдание, и его мог вынести человек лишь исключительной силы воли. Запасов «экзекуцию» перенес, и не только выдержал мучения, но, лежа целую арктическую зиму, не заболел цингою, не пал духом: и после, будучи калекою, еще десять лет занимался в Арктике охотою. Даже один этот неповторимый случай достоин удивления и восхищения мужеством русского груманланина.

…Надо сказать, что недалеко от Матверы в такой же крохотной деревушке в XVII веке родился выдающийся русский мореходец Семен Иванович Дежнёв, которому до сих пор в Архангельске нет памятника. (О Дежнёве расскажу после.)

* * *

Но никого из губернских чиновников не волнует, что охотник лежит болен: кредит велят возвратить. Государство потратило на дом, баню и часовню пять тысяч рублей. Пришли к Запасову за долгом, потребовали вернуть карбас, снасти, винтовку. Запасов не стерпел издевательств, загрубился, обозвал губернатора мошенником и вором. Поселенца не пощадили, не посмотрели на его убожество, забрали на пароход и для острастки вывезли в Архангельск, чтобы примерно наказать. Умен был Запасов житейским крестьянским умом, но не мог понять сволочное свойство кредита, который, подобно таежной рыси, вскакивает из засады человеку на спину, вцепляется в загривок и грызет несчастного, пока не выпьет всю кровь… Неизвестно, выплатил ли Запасов кредит, ибо губернатора Сосновского, которого промышленник обозвал мошенником и вором, перевели на другое место службы. Доброе начинание с заселением Новой Земли рухнуло, ибо большинство дельных поморов-колонистов перемерли от цинги, а кто оставался на Матке, съехались в Белушью Губу, которая превратилась в самоедское поселение, и большой пользы в развитии богатейших островов колония не принесла… Чтобы обжить огромный ледовый материк длиною в тысячу верст, надобны были огромные деньги, которые впоследствии многажды бы окупились: но государство, занятое войнами и внутренней враждою, пожадилось, зажало в мошне грошик, чтобы после просыпались в сундуки многие тысячи золотых рублей. (Вот так же выпустили меж «пальцей» архипелаг Грумант (Шпицберген), а ныне кусаем пальцы… Но, увы, корабль уже уплыл за горизонт.)

Таким увидел журналист Калинин пятидесятилетнего промышленника Запасова на фактории «Ольгинское» в доме Андрея Долгобородова, только что скончавшегося от цинги. «В избу вошел среднего роста, худощавый, плечистый, с крепко загорелым, обветренным лицом, носом тяпушкою и русой окладистой бородою; он представлял собою типичного русского крестьянина лет пятидесяти». Но, видимо, наезжий журналист не разглядел особенных черт груманланина, которые отпечатываются только в обличье северного промышленника, – это спокойное расчетливое мужество человека достойной нравственной жизни. В нем наверняка была та неколебимая уверенность, нравственная правота, вольнолюбие и свободомыслие, вера в Христа, которые хранил русский скиф арктической стороны. Именно по берегам океана от Печенги до Чукотки и родилось Поморское согласие как столп истинного православия, который люди замутненные, со сбитым национальным чувством (никониане), вдруг обьявили ересью, расколом и предали неумолимой ужасной казни. Без замечательных качеств, без особой родовой отлички, что и составляло национальный стержень, невозможно было осилить и приручить, очеловечить огромные пространства Арктики и Сибири. Калинина, прибывшего на короткое время на Матку, запутала та словоохотливость зверобоя, с которой он принялся вспоминать свою взвихренную причудливую жизнь.

Оттенки странной биографии Запасова и многочисленные разговоры о легендарной личности, что велись вокруг необычного человека, слегка сместили его взгляд в описательную сторону, не обьъяснили журналисту, каким образом вдруг оказался среди самоедов такой неожиданный русский тип; Калинин не понял иль не мог представить даже, что подобных Запасову людей в русском Поморье было много.

Именно о них-то и писали иностранцы, удивляясь необычной внешности поморов, их героической натуре, что они не боятся смерти и не чувствуют боли, как обычные смертные… Когда попадает в тело стрела, они выдергивают ее и смеются… Когда они задумывают что-то грандиозное, то даже смерть не может их остановить. Когда Дежнёв шел на Востоке, он был ранен тринадцать раз, превозмогая муки, он так и не оборвал похода…

Калинин все время добивался от Запасова какого-то особенного героического события, не думая, что вся жизнь поморца была единым, растянутым на тридцать три года жертвенным поступком… Запасов ровным голосом, как на исповеди, рассказывал, рассказывал незнакомому человеку всякие случаи из островной жизни, порою взглядывая в окно, за которым на санях лежал только что умерший поморец Долгобородов, молодой охотник двадцати восьми лет, скончавшийся от цинги. Запасов не верил, что можно умереть от какой-то цинготной Старухи, как и погибнуть от новоземельского ошкуя. Сколько медведей «раздел» Запасов, он не считал, да и не было нужды, ибо охота на белого медведя была его главным занятием по жизни.

Но сразу-то все не припомнишь. Что-то и сразу цепляется, как бы уже сидело на языке: «Ехал я на собаках из Безымянной Губы. Собаки почуяли ошкуя и рванулись, а ехать было с горы, и я не успел оглянуться, как собаки кинулись к нему, залаяли, завизжали, запутались в постромках, медведь так жалостливо заревел, как человек. Я схватил ружье, а оно осеклось, и другой раз осеклось. Схватил я нож, да на него. А медведь ну удирать от меня. Берег был близко, а там льдины большие, и начал он танцевать по льдинам и был таков…»

Смиреное животное ошкуй, только вот матка сердитая, когда детеныши при ней. Когда ее нагоняешь с детьми, она их лапой подбрасывает и все оглядывается назад…

А шутник он, этот ошкуй…

Спутник по жизни на Матке Иван Носилов писал о своем друге Запасове: «Он рыскает каждую весну по острову, охотясь на белых медведей, и порой за него становится страшно. Это не бедный помор-покрученник, еще