Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

совершает духовный и нравственный подвиг, все «плотяное», утробное отступает, и ужас близкой смерти как бы неощутим, отступает за плечо, когда разваливается под торосами судно твое, и море уже готово поглотить тебя в сию же минуту.

Крестьянину-пахарю это чувство недосягаемо, оно невыразимо словами, как нельзя написать правдивый ужас войны, не побывав там… А это так похоже, когда солдат выскакивает из окопа и бежит навстречу гибели, и когда гигантский ледяной торос в сорок сажен высотою обрушивается на судно, твою единственную защиту. И каждый человек подобные минуты встречает по-особенному, как готова встретить это мгновение его младенческая душа.

Да, пахарю надсадно, маятно, жалит комарье и оводье, палит солнце, иль заливает дождем, но, пересилив усталость, крестьянин допахал свою борозду и тащится на шатких ногах в избу, где супружница выставит на стол только что высунутый из русской печи пшеничный каравай или воложные житенные колачи… Если есть хлеб.

Трудно работать на земле, но пахать морскую ледяную пашенку несравнимо тяжче, это переключиться совсем в другой мир постоянной кровавой борьбы за хлеб насущный с мистическими демонами зла, который большинству живущих людей непостижен. Потому груманланы – это другого сорта люди, которых государство обязано было пестовать и хранить как гвардию национального русского духа, а оно легкомысленно, не соображая куцым умом свои, что творит, безалаберно поистратило, повывело, поистребило, порастеряло своей безнациональной немотой и чужениною, кланяясь другим идолам-тадебциям, сочиняя свою историю, выстраивая свой дом для избранных, не понимая, какого бесценного духовного и нравственного богатства лишились, оттолкнув главную державу свою, исполняя повседневную меркантильную суету.

В старину говорили: «Хлеб всему голова». С одной стороны, голова – это воинский начальник. атаманец, коновод, городской управитель, вершитель судеб, человек, под которого стоит поклониться; с другой стороны, голова – мозговище, обитель разума и мудрости. Значит, в ржаном каравае есть не только внешнее, вкусовое, едомое, сытенное и харчевое, но и то глубинное, мистическое, невольно связывающее нас с Ярилом и с матерью Землею, роженицей, кормилицей, никак не оформленное внешним словом… Понятие «хлеб» глубже, чем просто еда. За «хлебом насущным», что ежедень молим мы у Господа, стоит какой-то свой, высший смысл, который невозможно понять ни через марку зерна, ни через качество мучицы, березовых дровец, коровьего масла и выходившего теста. Хранится в нем что-то нераздельное, но и не слиянное, связанное вплотную с Богом… В этом раздвоении смысла и закопано наше смятение; мы никак не можем представить, что в хлебенной корке тоже живет Дух, питающий нашу душу чувствами: через житенный каравай из земли матери притекло в нас множество благоухающих слов, напитавших наш язык. А язык-это душа народа… Огромная национальная культура и выпестовалась на хлебенном каравае, похожем на мать-землю, и на солнце, и на вечереющий небосвод над головою, и на Бога, дарителя этого каравая. Но городское элитарное бескорневое исскуство за двести лет своим соблазном и притворством принесло в деревню неизживаемую погубляющую хворь и смуту, заставило отклониться от изустного творчества, забыть его основательность и устойчивость. Между примолвками «хлеб всему голова» и «не хлебом единым» заложено вечное стяжание за первенство, ибо начальный смысл хлеба родился на Руси задолго до принятия православия… На этой развилке в начале минувшего столетия заплутал и крестьянский писатель Михаил Новиков. Измаянный крестьянской жизнью, тугою и вечной недостачей пахотной землицы, он писал своему духовнику Льву Толстому: «Вчера я шел за возом ржи усталый, грязный, голодный. В животе, набитом кислым квасом и пустыми, забеленными молоком щами, бурлило и переливалось, желудок был раздут от множества набитой непитательной пищи, но от тяжелой работы чувствовался голод, меня обогнали наш барин и барыня в красивом экипаже и на красивой паре откормленных, как они сами, лошадей; сытые, довольные, гордые своей силой, они ездили на Москву, чтобы в хорошем театре посмотреть любимую оперу про какого-нибудь мавра… По их гладким румяным лицам было видно, что они не чувствуют голода и не страдают одутловатостью животов, так как во всю жизнь не ели такой дряни, какою питается мужик… Вот этим, думал я, очень пристала фраза: “Не хлебом единым будет сыт человек” …На всей их осанке и горделивом взоре так и сквозит эта фраза, так как и действительно они не хлебом единым сыты. А мне, а всем тем грязным и потным усталым людям, копошащимся теперь по полям в погоне за хлебом… не нужны ни музыка Бетховена, ни статуи и картины Рафаэля и Микеланджело, ни поэзия Данте и Шекспира, но один только хлеб… О, люди снова и снова с голоду пойдут на баррикады, будут своими трупами прудить реки и чинить дороги, потому им там, впереди, сулят хлеб, манят хлебом».

Соблазненный книгами, напитанный чужою мировой мыслью, Михаил Новиков хоть и оставался жить в деревне, но настолько далеко от нее шатнулся душою и сердцем, так замутился от неверия, что сначала невзлюбил мужика, а после и вовсе позабыл былое очарование родиной, солнцем и матерью-землею, воспринял ее лишь как кормилицу, но не творческую художественную картину, пленяющую воображение сотен крестьянских поколений. В «хлебе насущном» для крестьянского писателя исчезли преемственность ручьев, божественный солнечный смысл, полный духовной силы, родовой поэзии и глубокого чувства рождения и ухода. Хлеб стал просто «жратвой» для восполнения животной силы. Из «нововера» Новиков превратился в «невера», и крестьянский тяжкий труд, в котором были дни святого и торжественного праздника, утратил божественное назначение устроения души. И тогда в нем осталась лишь неимоверная унылая повинность, способная сломать и богатыря.

А вот бабушка Люба, простая крестьянка из деревни Горелово, которой довелось жить в одни годы с Новиковым, и поныне не утратила единство Бога, хлеба, радости и красоты: «…Вот как Господь нас полюбил, нас пожалел, бросил небо, на землю сошел. К нам пришел, а мы его проводили с терновым венцом на голове. Он нас будет судить, Он даст приказы за наши грехи, а мы все равно грешить продолжаем. Все нам не нравится: ни жизнь, ни пища, всего нам мало, пьем-едим и Его не благодарим за Его милость, как Он нас полюбил, грешных. Я у одного батюшки покаялась за грех, а за другой грех мне вроде бы уже стыдно, я пойду к другому каяться. А Господь все знает в душе моей грязной, немытой. Омывать не ходим в храм и думаем, что все это хорошо, прилично. Говорим: “У нас Бог в душе”. Как батюшка сказывал: “Вот подошел один к исповеди. “Батюшка, – говорит, у меня Бог в душе”. – “А как он может к тебе взойти-то? – говорю. – В храм