Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

промышленник Яков Запасов, неутомимый «новоземельский волк», кочевавший по островам в поисках белых медведей, настоящий ушкуйник. Охотясь за зверем, случайно заехал в Губу Мелкую, где и обнаружил погибающую артель. Запасов поделился с несчастными провизией, забрал с собою на собачью упряжку трех ненцев и Холопова, который в пути к Маточкиному Шару скончался.

Кулебякина с собою не взял, но уговорил своего работника Яшкова присмотреть за больным, обещая вскоре вернуться. Болезнь поначалу вроде бы отступила, Кулебякину полегчало, но цинга вскоре вернулась довершать начатое.

«22.3. Не ходим никуда. Ноет под грудью и болит правая нога. Пью нерпичью кровь и ем медвежье мясо. Больше есть нечего…

25.3. Боль увеличивается, весь слабну. Зажимает грудь. Есть нечего. Медвежины нет, кровь не достанешь».

В начале апреля Кулебякин совсем ослабел, не смог держать ручку. Записи в дневнике стал вести Яшков.

«4.4. Кулебякин болеет. Опухоль спустилась на ноги. А Якова Запасова все нет. Сулился до Благовещения. Но и после Благовещения не приехал… Прожили до первого дня Пасхи. Николай сказал, что у него опухоль с ног спала, кабы была пища, так пошел бы на охоту. А я тогда опечалился. Вот беда, он погибает, и мне не миновать. У меня одну ногу стянуло. Во второй день Пасхи вдруг слышу крик. Вошел в избу и вижу Николая, метающегося в постели. Он мне сказал: “Прости мою душу грешную”.

В тот день я от него не отходил, все у него отнимал. Что схватит, то рвет. Хотел порвать дневник свой, но я не дал. Хватал и ножик и вилку, хотел живот резать.

На третий день Пасхи Николай разделся нагишом, соскочил с постели, стал колотить койку кулаками и кричать: “Поживем, Саня!” Я его одел и повалил. Он попросил окутать. Я затопил печку и окрикнул: “Николай, спишь?” Молчание. Я подошел и вижу, что он уже помер. Мне жутко стало, потому что остался один. Я зажег свечу и покадил».

На следующий день Юшков сколотил гроб и попытался выдолбить могилу в вечной мерзлоте, но не хватило сил, потому закопал гроб в снег. Оставшись в полном одиночестве, Юшков продолжал вести дневник:

«20.4. Не с кем стало поговорить. Грустно. Якова из Шара все нет.

21.4. Воды нет. Якова все нет…

22.4. Вывесил рваную рубаху вместо флага на гору. Жду Якова с Шара. Очень скучно. Ноги болят сильно, стянуло так, что брожу с трудом, а надо пересиливать. Есть нечего».

Через два дня приехал Запасов и увез с собою Яшкова, тот уже не вставал. Но дневник не забрал, а засунул под крышку незаколоченного гроба. К задней обложке дневника было пришито прощальное письмо Кулебякина к жене. Капитан парохода, прочитав последнюю страницу записей, обнаружил прощальное письмо новоземельского страдальца: «Загробное письмо любезной и дорогой моей супруге Анне Прокопьевне от супруга вашего Николая Яковлевича. Всем низко кланяюсь и целую последний раз и желаю доброго здоровья, и прошу простить меня, грешного, а также детям моим Петру Николаевичу, и Авдотье Николаевне, и новорожденному посылаю заочное благословение на все цветущие лета, и простите своего отца и попросите у Бога прощения во грехах моих, и прошу отпеть и отслужить панихиду… Милая супруга, прошу не пущать детей по миру, проси из милости хозяина Дмитрия Николаевича Масленникова. Он тебя не оставит и сирот, даст кусок хлеба, ежели выдаст по условию тебе сто рублей.

О хлебе насущном

Вся мировая философия человечества, как бы ни увязала она в хитросплетении словес, крутится вокруг нескончаемого конфликта тоскующей души и хлеба насущного.

И когда промышленник Николай Кулебякин, человек сильной воли, прощается с родными в предсмертном письме, его последние слова: «Прошу не пущать детей по миру… Проси из милости хозяина Дмитрия Николаевича Масленникова. Он тебя не оставит и сирот, даст кусок хлеба…» Значит, все страсти и неимоверные страдания под Полярной звездой, у подножия невидимой горы Меру только из-за житнего колоба. Хорошо, если колоб тот воложный, затеян на молоке и сметане, а обычное житнее печиво застревало в глотке. Оно как бы топырилось «остьями», мякиною, не хотело пролезать в голодное детское брюшишко, и никак не проглонуть его. А на Мезени обычно стряпали житнее (ячменные колобки и шаньги, наливные и картовные, пироги-ягодники), даже такое грубое печиво доставалось родителям с великим трудами, и если оно прилучалось к нашему столу, то считалось для нас праздником.

Хлеб давал полноты счастию. «Хлеб на стол, так и стол – престол; хлеба нет ни куска, так и стол – доска». В Поморье для хлеба столько похвал. Он возвышен, пожалуй, почти вровень с Богом. «Был бы хлеба край, так и под елью рай». Только с хлебом оказывается в семье полнота счастия. И когда русские люди поджидали конец войны с немцем, у них была одна мера счастия: «Господи, хоть бы хлеба наестись». И на промысле, когда кончался хлеб и сухарям был полный извод, тут и наступала мера рыбацкого несчастия – нет в становье ни крошки хлеба. Пусть была рыба, забили оленя, свалили ошкуя, освежевали морского зайца и моржа, нарезали от зверей бочку сала. Но кажется поморянину, что наступает жизни край, ибо «без хлеба нет обеда». «Хлебного поел – и сыт, и душу потешил». «Хлеб не приедается, завсегда вкусен». – «Запах хлебушка избной, отменитый, духмяный, лучше его нет на свете».

Когда говорят о хлебе не как об еде животной, а о запахе хлебном, то приближаются к другому качеству – духовному. У всех народов мира, не только у русских, гостя встречают хлебом-солью, потчуют караваем, отпробовать хлебный окраек, это как бы покрестосоваться с хозяевами, к кому приехал в гости. Обычно подносят каравай, духмяный, сытный, с лоснящимися боками, как небесное солнышко. Здесь каравай присутствует как духовная обьединительная сила, не отпробовать хлеба при встрече – грех: это глубоко обидеть хозяина может, так что возможно и расстаться с ним навсегда. Отказаться от каравая – это не почтить Бога, которому поклоняется народ, куда ты прибыл для общего согласного дела. Казалось бы, хлеб и хлеб, что с него взять, но встречают же караваем как символом солнца, ибо солнце и есть сам живой Бог на домашнем престоле в образе каравая.

Сокровищница души складывается из страстей и страданий, а не из наслаждений. Потому такое почитание хлеба в Поморье, ибо достается «горбушка» с постоянным риском для жизни. Хлеб дает полноту быванья. Но чтобы прокормить семью, продлить родову свою, надо сотни раз побывать на краю погибели, посмотреть смерти в глаза, и в эти часы помор