Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

В старину обед был по-деревенски: щи, картошка, хорошо, у кого каша была. А то и хлебушка с молочком. И все. Бабушка иногда скажет: “Эх, щи прокисли! Чего, мужики, станем делать?” А семья большая. “Ну чего ж, наливай, старая, будем есть”. Вот и станут хлебать. Семья большая была, сядут за стол одиннадцать человек. И все было хорошо, все вкусно… Сидят за столом, только ребята забалуют, дедушка сразу за волосы, или ложкой, иль за ухо. И никто не перечил. Старшой. И уже подчинены ему. Дети не пищат, сидят смирно. Бывало, мясо в суп покрошат – никто не вытащит кусочка, а ждут, когда дедушка ложкой постучит по чашке, команду отдает: значит, мясо можно волочить. Раньше мы без молитвы за стол не садились… А сейчас на стол-то погляди: всего на ём.

Заелись, как поросяты. Одна женщина умерла, так вшестеры едва унесли в гробу. Она во всю избу разлеглась, расплылася. И все равно мы недовольны. У всех пузья разрослися. Все зажирели. Ему, сердцу, дышать в груди невозможно. Никто свое сердце не жалеет. Еще более едят, еще более пьют, работа никому на ум не идет. Сидим в потемках и не видим. Прежде только на Бога упование было. А сейчас не знаю, на кого уповают. Отца с матерью не почитают, а дедов нету, теперь дедов живыми зарывают в ямку. Только и ноем, у того сердце болит, у этого сердце болит. Но сердце у человека, правда – нет, не должно болеть. Но если уж враг зашел в него, то надо побороться. А бороться можно только в церквы. Враг тебя отлететь. Воин как воевал: и не евши, и холодный и голодный. Над неурядливым прежде смеялись: “Заутреня шла – я полеживала; обедня шла – я закушивала, а вечерня шла – я погуливала”. Вот и заслужила ты, душа, себе муку вечную-вековечную. “А то я в Бога верую!” – крест повесят наруже. А раньше говорили: “У кого крест наруже, тому будет всех хуже…” – “На груди моей сокрытой всегда блистает крестик мой…” Над Богом шутить нельзя… Это мы шутим, пока мы здесе. А отвечать перед Ним будет трудно и тя-же-ло! Опомнитесь, все опомнитесь…»

Часть третья

От «Золотой старухи» до «Табина»

Еще с петровских лет «доброхоты»-чуженины, хватившие в Европах протестантского торгашеского духу и неприязни ко всему родному, исхитрясь, сунули русскую историю в темный чулан, а снаружи навесили амбарный замок и как бы забыли ее: дескать, решили, если не вспоминать, так прошлого у народа как бы и не было никогда, а значит, нелепо измышлять о каком-то великом русском племени. Вот появилась с романовского воцарения эта жидень с дурным запахом, прокисшая десятая вода с киселя, вот и хлебай, народишко, пойло и воображай, захмелясь, о своем надуманном былом величии, вой погребальные плачи, дуй в свои берестяные дудки, свиристелки и сопелки, как того дикая душа просит – и довольствуйся, каженик, что еще жив, не спекся, хотя захоронен лет триста тому назад, а то и поболе.

Радуйтесь, некормные, что хоть столько-то уделили в ваш летописный сундучишко неряшливых строк монаха Нестора, что накропал, сердешный, глядя в мерклое зальделое слюдяное оконце своей келейки. В своем кушном задымленном чуланчике Нестор и восхитил «чуланную» историю русского народа, которую мы разглядываем в мелкоскоп уже восемьсот лет. И слава богу, хоть ее-то не извели на истопку или на лаптёшки. Так примерно дуют нам в уши чужебесы, чтобы изгнать из души ослепительное чувство, но все попытки сбить нас в скотское стадо на удивление напрасны…

А она, древняя истинная национальная история, стучится в дверь и просится на волю… Но пока замки в скобах не проржавели, и сил взломать их не хватает.

1

Кто бы знал, как трудно поднять историческое полотно, близкое к правде. Не по фактам и датам их можно накопать по архивам, наскрести из чужих трудов; так мышка-норушка в зимовье ворует у промышленника из последних сухарей и стаскивает добычу в угревный валенок, ибо знает доможирка, что харчовый запас пригодится в долгую зиму; и никто у этой подпольной «гады» не спросит, осердясь, а где ты, пакостница накогтила сухариков, оставила поморянина без хлебов. Вот сейчас напущу на тебя кошачку или выставлю капканчик с привадой, подсыплю притравы, чтобы твои окаянные ножонки стянуло к брюшине… Большое отступление получилось.

Пишут о русской истории километрами, можно дороги мостить, и замечательные, башмаки шить, сколько живых боров извели, но безлюбовно, вдохновения, братцы, не хватает, того пронзительного чувства к родному отечеству, трудно передаваемого словами, но странно обжигающего грудь, издревле зовомого любовью. Ведь голову клали на поле боя не за березку на околице, не за школьный букварь, не за ломоть суглинистой пашенки, (как сочиняют еврейские поэты), а за необъяснимое чувство единительной истинной веры, похожее на страсти староверцев, что в XVII и XVIII веках десятками тысяч шли на костер, сожигаясь не за кулебяку с осетриной, не за сладкую перепечу, но за истинного Христа, из любви к русскому Богу Исусу. Христос был как угль, пылающий в груди старовера, за Него не страшно было пострадать. Он был сама Любовь. Высоту этого чувства не понимают и по сю пору, принимая его за дикость и варварство. Путь крестьянского мученичества был просто необходим, чтобы возвысить до недосягаемых вершин саму сущность истинного православия. Никониане такого урока не могли показать, но, обнаружив свою остылость и устыдившись ею, принялись с особым ожесточением преследовать старообрядцев, загонять их в костер. Это было государственном преступлением протяженностью в двести лет, которому так и не дали должной оценки ни церковные, ни государские власти, тем обнаруживая свою трусость и душевную дряблость.

А поддавшись «золотой кукле», никонианская церковь не выдержала искушения сатаною и протянула к нему палец на дружбу. Еще в XVII веке после смерти Грозного, в годы смуты, православие обопнулось об «ересь жидовствующих», когда патриарх Филарет бежал в Польшу, вину собственного «косоглазия» в будущем ХХ столетии списывая на злоязычных большевиков, и тем подписал себе приговор.

Какие-то удивительно чиновничьи, бухгалтерские тексты ученых книг, густо нашпигованные цифирью, сносками, выкладками, таблицами, лишенные и капли восхищения родной землею и русским народом, из которого вылупились на белый свет, и вот, каждый автор-самовольник хочет выказать особенный ум, которым бы все