Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

не знающий, как нужно жить, он устраивается в снег с такими же удобствами, как в своем чуме; для него не страшно даже оказаться в относе морском. Он всюду найдет возможность отделаться от беды и никогда не поддастся цинге…»

* * *

Больной, безногий, Яков не сел на лавку обузою семье, а собрал ватагу промышленников, наобещав им золотые горы, и, подрядившись у архангельских купцов, выехал с артелью на восточную сторону Матки бить зверя. Но в одну зиму его покрутчики померли от цинги, а Запасов с женою и внучкой Олей вернулся назад в Пухову Губу.

Пробыл пинежанин на Новой Земле тридцать три года и в 1925 году, покинув Новую Землю, оставил здоровье, земное счастие, где похоронил сына и внучку Оленьку. Перебрался Яков Запасов в родную Матверу, где никого из родных уже не оставалось: покидал родину красивым широкоплечим парнем с едва намечавшейся шерстью под нижней губою, а вернулся измученным тяжкой поморской жизнью нищим стариком, с неряшливой бородой вехтем, плешивой головою, с пухом редких волос над просторным лбом. Изнуренный от промыслов, Запасов поогляделся и, не зная, куда деть себя, купил лошадь и поехали они с женой Анастасией на ее родину на Печору, откуда было совсем рядом до родной Матки, образ которой неотлучно сопровождал русского поморца до последних дней..

Наверное, у Запасова была лирическая душа, и тяжкие труды за хлеб насущный не могли затемнить, загрубить ее. Запасов рассказывал журналисту Калинину: «Осенью это было, третьего года. Собрались с Федором на промысел. С вечера уложили все в котомки. Взяли хлеба, сушки, баночку чая, сахара, свиного сала, бутылку лимонного сока, табаку, котелок, чайник, топоры, гарпуны и ножи. Захватили теплую одежду, с собой не забыли и дровец и керосину. Все сложили на саночки. Рано утром запрягли собак и двинулись в путь.

Утро морозное, снег хрустит, а на душе так хорошо. Проехали верст пятнадцать, собаки устали, тут и солнышко взошло… Долго ехали. А солнышко поиграло часок-другой. Едем, а берега никак не достанем. Опять встали, поели сушки со снегом и прилегли, старые малицы под головы, новыми укрылись. А проснулись – ничего не видно; страшный туман. Федор отправился посмотреть, можно ли дальше ехать, а я остался у саней. Жду я долго – товарища нет. Стал кричать – не отзывается. Дал пять выстрелов, потом достал тряпку, облил керосином и зажег. На огонь пришел Федор. Он был недалеко, но выйти не мог, заблудился… Доехали-таки до бухты. На берегу чье-то разбитое судно выкинуло. Раскинули чум, разложили костер. А кругом чума поставили капканы на песцов. Заснули в чуме. И вот слышу злое рычание собак, они с нами в чуме были. Зверя учуяли. Открыл я осторожно щит, смотрю, около разложенных капканов стоит ошкуй и нюхает. Тут я прицелился и выстрелил. Он раненый побег. Разбудил я Федора, и мы с ним и с собаками побежали следом кровавым, на снегу-то все видно. Версты две догоняли. Нашли его уже мертвым. Ведь сам пожаловал к нам в чум.

* * *

Когда 28 июня 1910 года пришел на Новую Землю пароход «Николай» и бросил якорь в губе Мелкой, его никто, по обыкновению, не встретил, не взлаяли собаки, не сбежали с угора ребятишки, не забрели в море мужики, сталкивая карбас, радые до глубины сердца, что привезли спирту и будет привальное, и рекою польется вино, и самоеды станут пить прямо на палубе, так возрадовалась душа хмельного, так стоскнулась, что и ждать домашнего застолья нету сил. Прямо на корабле упиться «до положения риз», свалиться на палубу замертво и уснуть, закатившись под карбас..

Капитан погудел раз-другой, но из становья на берег никто не появился. Капитан решил, что все ушли на промысел. Но ведь женщины и детишки должны были оставаться дома. На угор поднялся штурман. Через короткое время пришел с ужасной вестью: в становье никого нет, а возле избы стоит открытый гроб с покойником; в угол домовины приткнута тетрадь с записями. То оказался дневник колониста Кулебякина. Он писал: «Сия книга крестьянина Архангельской губернии Шенкурского уезда Кургоминской волости, села Яковлевского Николая Яковлевича Кулебякина, нанявшегося на промысел на Новую Землю от конторы Масленникова Дмитрия Николаевича промышлять гольца и зверя». Семеро нанятых колонистов прибыли на Матку в сентябре 1909 года. (Николай Кулебякин, Андрей Павловский, Федор Холопов и семья ненцев Осокиных.)

…Далее шла трагическая исповедь:

«15.12. Снежная погода. Едва попал на улицу. Занесло снегом. Павловский захворал ногами… К 1 января промыслили: восемнадцать зайцев (морских), пять белух, сорок восемь нерп, два оленя. Песцов промышляем каждый день отдельно.

А болезнь (цинга) уже постучалась в дверь, но никто не сознавался, не было еды (морошки, пареного молока), и еда приканчивалась. Купец Масленников пожадился, хотя обещался отоваривать в срок.

6.1. Ясно, холодно. Пухнут ноги. Павловский сильно хворает, и команда стала жаловаться.

7.1. Ясно, мороз. Стали принимать меры. Вздумали сделать баню чтобы избежать болезни.

8.1. Ясно. Сильный мороз. Топили баню и угорели. С Андрюшкой отваживались…

17.1. Команда хворает. Пухнут ноги. Павловский сильно хворает, чувствует боли в ногах…

24.1. Ветрено, тепло. Время самое печальное. Команда хворает. Только и слышно: о, боже мой! Ходить никуда нельзя. В доме сырость…

26.1. Тихо и пасмурно. Печальный день. Помер Павловский в 5 ч. 20 мин. вечера. Топили баню, убирали тело. Зажгли свечу и покадили.

27.1. Стали делать гроб и вырубать могилу. Грунт очень твердый, вырубили немножко и погребли покойного. Команда делается все больнее, и сам чувствую боль в ногах…

4.2. Харчу нисколько нет. Варили и жарили мясо нерпичье.

11.2. Холопову все хуже. Ничего не можем делать. Совсем слегли. Плохо…

17.2. Команде все хуже. Зайдешь в избу, только и слышишь плач и стон. Сам чувствую все хуже. Под грудью жмет. Одышка…

20.2. Пасмурно. Ненцы – Федька, Анна и Артюшка – лежат больные. Не могут ходить до ветру. Только и дело покрикивай: “Спишь?” – “Нет”…

23.2. У меня выступила большая на теле сыпь, и ноги тоскнут. Не знаю, что и делать…

28.2. Вот и дождались долгих деньков, прожили темное время. Только бы промышлять. Одно горе – все захворали. Чудная боль: сперва ноют пятки, точно зябнут, потом боль пойдет по ногам все выше. Ломит коленки, стягивает жилы. Человек поневоле должен лежать. Потом по всему телу сыпь».

Девки-цинготницы неутомимо пожирали колонию, сгоняли ее с бела света, только Кулебякин еще сопротивлялся из последних сил, но и ему оставалось жить несколько дней. И тут появилась надежда на спасение: внезапно в становье появился