Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

насытились чужими гигантскими землями Сибири, похитив ее у Европы. И что им какие-то промороженные насквозь острова, где несчастный мезенский мужик помирает от цинги… А с самоедами шведы и норвеги сами управят, напоив ромом и навесив на шеи стеклянные бусы.

И норвеги, настаивая на том, что арктические моря издревле принадлежат норманнам, увы, не успокоились, не умерили аппетит, не покинули Матку, уступая богатые владения истинным хозяевам, но лишь увеличили у северного архипелага свой китобойный флот, пользуясь мягкостью, уступчивостью русских властей. Скандинавы направили в новые «житницы» огромные капиталы, сотни судов, предприимчивых торговцев и «спекулаторов», видя, какие ничтожные усилия тратятся с русской стороны на эти благодатные угодья, с которых можно снимать золотые потоки…

В 1897 году новый губернатор Энгельгардт в заливе Рогачева основал новое поселение Белушья Губа. Но Матка уплывала из русских рук. Знаменитый путешественник Владимир Русанов, отдавший жизнь Арктике, писал в своем дневнике: «Печальная картина на русской земле. Там, где некогда в течение столетий промышляли наши отважные русские поморы, теперь спокойно живут и богатеют норвежцы». Когда у поморов стали отнимать хлеб, они в очередной раз восплакали уже новому губернатору Сосновскому. Иван Васильевич, видя нешуточную беду для поморов и огромные изьяны для казны, писал в 1911 году министру внутренних дел: «В видах фактического закрепления за Россией северного острова Новой Земли, ограждения его от притязаний норвежских промышленников на нашем полярном севере, 11 июля совершена закладка фундаментов для сооружаемых здесь зданий – дома и часовни. При этом собравшиеся здесь русские люди, прибывшие в Крестовую Губу на пароходе “Княгиня Ольга”, единогласно постановили исходатайствовать высочайшее соизволение на присвоение поселку наименование “Ольгинский” в честь великой княжны Ольги Николаевны. В Крестовой губе водворены переселенцы, одиннадцать человек. Туда же будут водворены занимающиеся промыслами на Новой Земле и хорошо знакомые с местными условиями крестьяне Печорского уезда Яков Запасов с женой Анастасией и внучкой Ольгой. Все шесть семей будут снабжены припасами и орудиями промысла на десять месяцев. Переселенцы эти по моему распоряжению снабжены в кредит съестными припасами, рыболовными снастями, огнестрельным оружием, одеждой». Далее Сосновский просит министра о пособии преселенцам по триста пятьдесят рублей на каждую семью…

Если самоеды получили безвозмедную помощь от государства, как древние «истинные» жители Арктики, то русский поселенец Яков Запасов, жена и внучка смогли взять все необходимое только в кредит, под большой процент, и когда следующей осенью к нему в избу явился «ярыжка» из губернской канцелярии, чтобы забрать под выданный кредит охотничью добычу (шкуры белых медведей, песцовые меха, бочки с моржовым салом и с рыбою, тинки – моржовый зуб) и оценит его труды с умышленным занижением цены, заберет промысел почти даром, то, вспыхнув от неожиданного грабежа, Запасов не стерпел такого унижения, обозвал губернатора вором, грабителем и т. п. по всему мужицкому артикулу. И губернский чиновник отобрал у помора все, полученное в кредит (оружие, вещи, промысловый снаряд, сети и невода), оставил охотника с пустыми руками, когда в дверь уже ломилась зима. А за оскорбления Сосновского вором и грабителем Запасову заламывают руки и отвозят на корабль, а оттуда в губернскую тюрьму. Сосновского переведут вскоре на новое место службы, а Запасова вернут обратно на Матку.

Так начались для Якова Запасова, русского промышленника, тридцать три года вольной жизни на Матке, с которой он никак не мог разлучиться, несмотря на все страсти и терзания: за вольную натуру и мужественный характер, за охотничью удачливость Яков получит прозвище ««новоземельский волк», а вместе с ним и большую известность в Арктике… И та слава дойдет и до столицы, где о нем журналист Калинин напишет очерк.

Яков не сразу поверстался в переселенцы… Родом он с Пинеги, из крохотной таежной деревушки Матверы (мать веры) в десяток домов, что рядом с Кевролой. А был Яков еще с юности парень дерзкий, сам себе на уме, но с романтической душою: скоро надоело ходить по сажным тропам меж уличных сугробов, что оставляют старухи, живущие в кушных изобках… Эта повторяемость будней убивала мечту о чем-то ином… Хотелось новых мест, где много красивых вольных людей.

Запасову нравилось жить там, где красиво и необычно… Я такого мужика знал в верховьях Мезени, когда мотался по журналистским дорогам лет пятьдесят назад. Вроде бы жизнь обыденная, как везде, со всех сторон давят привычное окружение и обычные люди, а вот хочется красоты, хоть ты убей, и эти новые впечатления его глаза отыскивают как бы сами собою, и крестьянин, видя новое, случайное, что не открывалось взгляду прежде, замирает от восхищения и западает на новое всем сердцем, готовый остаться тут навсегда… Но это чувство как скоро вспыхивает, так же быстро и замирает, занятое новыми картинами.

Яков нанялся в пастухи к богатому ненцу-оленщику и уехал на Печору. Там познакомился с будущей женой Анастасией и был записан в крестьяне Печорского уезда… Гонял оленей на Вайгач, там и наслушался побасенок о Матке, богатой пушным зверем: парень молодой, азартный, а бедному собраться – только подпоясаться. Сшил лодчонку, посадил на переднюю нашесть Анастасию с крохотным ребенком и, замгнувши глаза и запрокинувши голову, кинулся в неведомое, словно бы там сулился ему рай, отправился на промысел в Кармакулы. Ненцы, никогда не знавшие моря и не желающие его знать, жили оленем, оленем кормились, как прежде на Саянах кормились бараном: так каких знаний о мире могли открыть самоеды русскому юноше с Печоры, не умеющие читать и писать, поклонявшиеся деревянным остроголовым идолам-тадебциям, еще не подпавшие под длань русского миссионера. Лишь через сорок лет появится у самоедов букварь и знаменитый ненец Тыко Вылко, познавший на Новой Земле первые буквы, сравнит их с солнечным светом, проникшим в распахнутое окно…

Восемнадцать дней рисковый парень с пинежской деревни Матверы поднимался вдоль берегов Новой Земли к неведомым Кармакулам. О первом морском приключении он записывал в дневнике: «С Вайгача-острова двинулся я через Карский пролив. Лодчонка у меня была маленькая, а сели в нее трое – я, жена да сынишка. Целых шестнадцать дней мы кружились, а потом как подул ветер, поднялась зыбь, так лодку начало швырять. Вот уже к берегу подьезжаем, а никак не пристать. А тут провизия, пожитки. …Вижу я, что лодка начала тонуть, и стал я сбрасывать груз в воду. Сбросил все, остались только мы да собачонка черненькая такая, ласковая. Вижу – конец. Еще миг, и лодка затонет. Закрыл я глаза, заплакал и швырнул собачку. А она, умница, поплыла к берегу и вылезла на берег. Долго стояла, потом пошла по