Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

слабости. За такими людьми охотнее шли в океан: быть может излишне шебутной, отчаюга и вертопрах, отчаянный человек, но с царем в голове, за которым Бог пасет. Вот почему Филата терпели, за ним бегали, чтобы нанять на промыслы, несмотря на все его «бутотенье» и взбалмошность, сполошливость характера, когда не знаешь, чего от него ждать в следующую минуту. Подобные не преминут сказать про себя: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское». Да всех-то «людишек» по сортам и не перешерстить сразу, ибо характеров в Поморье, что деревьев в лесу, когда каждая елина в свой угол смотрит, чтобы опосля сподручнее повалиться во мшары и со временем истлеть. Но на промысле, в артели, поморы удивительно едины и в трудную минуту стоят друг за друга, рискуя своей головою.

В подтверждение мысли приведу архивную находку мезенского краеведа Николая Окладникова: «Сообщение титулярного советника Ивана Толстого о гибели двух мезенских судов осенью 1795 года». На ладье «Святой Алексий – человек Божий» купца Ивана Попова было девять мезенских мещан, а на коче купца Ружникова тоже девять жителей с Мезени реки. За лето отловились удачно, к началу октября на борт коча Ружникова было взято «тридцать два с половиною зверя моржов, три хребта, два ошкуя, сала двадцать две бочки, тинков моржовых сорок пять». На судно Попова загрузили «восемнадцать зверей моржей, сала моржового тридцать бочек, моржовины шестнадцать зверей». Уже приготовились к отплытию в Мезень, да задержались из-за противного ветра. А третьего октября подул спутний северный ветер, нагонявший большую волну. Но ждать уже было нельзя, близилась суровая зима, начались заморозки. Потому, несмотря на сильный ветер, промышленники ринулись к дому. Рискуя, уповая на Господа, шли днем и ночью… В пути, как сообщалось в рапорте, сильным ветром те суда разбило». С лодьи Попова погибли семь покрутчиков – мезенские мещане: Яким Кузиков, Иван Олупкин, Иван Личутин, Андрей Фокин; крестьяне Дмитрий Бачев из села Юромы, Маркел Шевкалов и Андрей Емельянов из Пинежской округи.

Все зверобои опытные, много хаживали на Грумант и Матку, попадали во всякие переделки, которые на каждом шагу ловят помора: трудно каждый раз предугадать, чем закончатся они. Если ждать погоды на берегу, на носу долгая зима, бесхлебье, к зимовке не готовы, дров нет, живо обратает цинга, хоть заранее теши гробы. А спешно вскакивать на судно и мчать, заломив голову, – тоже бабушка надвое сказала; поспешишь – людей насмешишь: по осеням ветры балуют наперебой, на одном часу сменят румбы от полуночника, до побережника, а на коче, когда ветер бьет в зубы, срочно заползай в ближайшую губу или виску и лови погоду. Если бы цыганка-сербиянка была возле, да раскинув карты, расспросила у Господа, как ловчее править путь, и насулила бы морякам счастия… Но нет такой гадалки под боком… И вот вся тяжесть скорого решения за судьбу артели ложится жерновом на плечи кормщика: на судне он за самого Господа, и никто не смеет ему перечить… Только опыт и характер у него в советчиках…

А беда и счастливая удача на Матке издревле рядом ходят. Много гибло поморов на Новой Земле, в Скифском океане и на скалистых берегах. В море караулит рак-великан величиною с груманланскую гору, страшен видом, воистину исчадие адово, гроза всех плывущих по океану, со скрежетом пилит клешнями ледяные стамухи, а на островах стережет помора Старуха-Цинга, и не хватит никакого таланта литератора, чтобы описать скорбные минуты погибающего помора в объятиях девок-цинготниц. Труден хлеб мезенского водоходца, и, пожалуй, не сыщется на берегах моря Студеного тот страдник, кто бы позавидовал зверобою и восхитился бы его судьбою.

Но, с другой стороны, старый мезенец может поплакаться тебе в жилетку, дескать, столько страдал в океане, был в относе морском, замерзал и не однажды погибал на путях, случайно обманывая старуху с косою, но вот наступили крайние годы, и так тянет в море, невыносимо хочется сплавать на острова, где прошла жизнь, и до слез жаль, что невозможно ее повторить…

Хоть ненцы и не ходоки по водам, первые самоеды появились на Матке лишь во второй половине XIX века, но что-то древнее тлеет в груди, что позволяет распутывать загадки природы. Иль остроголовый бог «Нума» правит дорогу, иль «тадебции» не дают заблудиться и пропасть задарма. Жили ненцы в горах Алтая, пасли овец, оттуда прогнал какой-то неведомый воинственный народ, самоеды спустились к океану, сменили бараньи тулупчики на совики из шкур и стали пасти оленей. И за тысячу лет, что жили возле Матки, ничто в их нравах не переменилось; так и не собрались заглянуть в гранитные пещеры Новой Земли, своими небыличками пугая себя и соседние народы о таинственных «шарашутах», людях с железными зубами и железными носами, уводящих пришлых чужаков в свои таинственные подземелья. Такое впечатление, что самоеды сами сочиняли ужасные побасенки, чтобы отпугнуть свое племя от океанических островов, где ничто не светит сухопутным самоедам. Но ведь в их небылицах о теплых туманах, что выплывают из каменных расщелин в виде людских теней, есть какая-то остерегающая загадка, дескать, берегитесь островов, в них таится невидомая сила, тот самый ядовитый туман, что покидает таинственные пещеры, чтобы увлечь за собою новые жертвы. Не потому ли считалось у мезенцев промышлять на Матке страшнее, чем на Груманте?

В 1790 году на Новой Земле погибли тридцать четыре мезенских мещанина, из них шестнадцать поморцев в Архангельской губе на скалистом неизвестном острове, а еще восемнадцать – в южном углу Матки. Так и осталось загадкою, отчего и как скончались. Иль потерпели крушение под Вайгачом, и, утопив харчи и оружие, скончались от голода, ибо такую артель сложно прокормить. Или, найдя становье, решили зазимовать, и тут забрала несчастных цинга?

Известный полярник Пахтусов, побывавший в Архангельской губе, ничего не проясняет в своих записках об ужасной трагедии, но назвал каменную «вараку» «островом Михаила Личутина» и занес под этим именем на географическую карту. Это уступистая каменная земля с крутыми скалистыми берегами, покрытая тощеватым мхом, сквозь жидкую поросль пробиваются желтые маки.

Лет двадцать назад вдруг угодил на этот угрюмый остров мой друг Роман Мороз. «Неожиданно накрыл, – рассказывал друг, – ранний (август месяц) густой снегопад, а шли они на самодельной парусной яхте, сшитой из фанеры, и, бросив якорь, решили переждать метель. А когда отправлялся в поход, купил в Нарьян-Маре твой роман “Любостай”. И надо же тому случиться… В Арктике на острове Михайлы Личутина читаю роман Владимира Личутина. Нарочно не придумать…»

Вернувшись из путешествия, Роман пришел в гости и поведал о приключениях, о том,