Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

университета на побережье Белого и Баренцева моря рисовальщиком, привез сто пятьдесят этюдов, часть из набросков выставил на международном показе в Петербурге и сразу заявил о себе как о самобытном художнике. Наверное, Борисов был мечтательным отроком, но мрачные елинники и сырые осинники отбирали солнце, обуживали мир, а сердцу так хотелось осиянных безбрежных просторов с набегающей на костогоры волною, вольных дорог к райской земле, где возносилась к подножию Господа алмазная гора Меру. И эти блаженные видения можно с восторгом выплеснуть на холсты. Еще когда жил на Соловках по обету, Борисов разглядел с монастырской колокольни изумрудное свечение близкого русского рая, который, оказывается, никуда и не пропадал, но всегда жил возле, стоило только протянуть руку. И зловещий, аспидный мрак, стоящий дьявольской стеною в полуночной стороне, не мог затмить жилище Бога. Вставало солнце, и тьма скрывалась в скалистых провалищах Матки. Позже Александр Борисов не раз вспоминал о минувших озарениях, когда в Лондоне сэр Фритьоф Нансен вручал удивительному «груманланину» орден святого Олафа; когда французы награждали орденом Почетного Легиона, и когда британцы награждали певца Арктики орденом Бани: «Северянин по душе и рождению, я всю жизнь с ранней юности только и мечтал, чтобы отправиться туда, вверх, за пределы Архангельской губернии». Запад, где сатана пожирает солнце, уловили художественную правду о своей проклятой стороне, где идет бесконечное сражение Дьявола с Богом, и никоторая сторона не может добиться окончательной победы.

У отрока Александра Борисова грезы, странные мечтания, которым вроде бы неоткуда было взяться в таежной деревеньке, вдруг превратились в образ жизни; с видениями Ледяного океана Борисов вырос, еще и не предполагая, что арктические морские пашенки начинаются с Беломорья, а заканчиваются на крайнем севере, это и есть тот мировой рай, тот самый совершенный всеобщий дом, та сокрытая в небесных зеленях и лазоревых паволоках изумительная прародина человечества.

А может, соловецкие старцы Зосима и Савватий указали будущий путь от православной скрытни, вазмахнув рукою на Полярную звезду; дескать, ступай, милый отросточек арктической родины, к алмазной горе Меру, где и придется тебе страдать (пахать ледяную пашенку) до края жизни….

И самое удивительное, что Борисов не кинулся по воле монастырских угодников, уросдиво заломив голову, а принялся усердно исполнять урок послушания, «исподовольки» готовить себя к исполнению Божьего завета, приняв его за монастырское правило; приучился спать на снегу, завернувшись в шубняк, ходил простоволосым, привык к сырому мясу, пил оленью кровь, чтобы не заболеть цингою, готовил свою утробушку к арктическим скитаниям, изучил самоедские обычаи не по книгам, а в путешествиях по малоземельской и канинской тундре, наблюдал ненецкие нравы и обычаи, изумленный крепостью их первобытной жизни, не претерпевшей никаких перемен за истекшие десятки тысяч лет, когда самодины скитались где-то в предгорьях Саян, потом под напором алтайских скифов отошли в пермские суземки и стали жестоко препираться с зырянами и чудью, пока-то укоренились позднее у Карского моря, когда Ямальская тундра опустела, осиротела после исхода карских «гаганов» к Индийскому океану, а самоеды остались на Ямальском берегу, неколебимо веруя в бога Нуму и его духовных слуг-тадебциев…

Замыслы у Борисова были самые грандиозные, когда он решил освоить Карское побережье Матки, куда опасались ходить на промыслы самые «знаткие» и мужественные промышленники, не решались зверобои тут зазимовать, хотя на восточном берегу Новой Земли собирались на лежбища моржи со всех засторонков Ледяного океана, и даже азарт и огромные возможности разбогатеть не подвигали охотников на безлюдные берега за наживою, такой страх наводила на мужественных поморцев Старуха-Цинга. Художник Борисов предпринял по всей восточной стороне на удобных становищах выставить зимовья, доставить на судне харч, оружие, огневой запас, геодезический инструмент, рыбацкое снаряжение, весельные карбаски. И, передвигаясь на север вдоль гранитной кромки от Маточкина Шара к мысу Желания, основательно занести на географическую карту сложные изгибы фиордов, ледники, ветры, часы приливов и отливов, течения и глубины, мели и кошки, корги и корожки, губы и загубья, – словом, все подробности тамошних мест, чтобы последующим мореходцам безопасно было ходить на промыслы. Борисов затеял такое сложное предприятие, которое было по силе лишь крупным финансовым конторам.

Новые времена требовали новой посуды, и Борисов заказал в Колежме под путешествие в Карском море паровую яхту «Мечта», две недели провел на колежемских верфях, вплотную наблюдая за постройкой судна. Министерство финансов отпустило живописцу на необычный арктический поход двадцать шесть тысяч рублей, да еще из своих денег, полученных от Третьякова за картины, художник вымахнул на двусмысленное предприятие еще семь тысяч из своего кармана.

«По окончании постройки судна, – пишет в своем дневнике Александр Борисов, – вывел в море из мелкой каменной речки, отправился в соловецкий сухой док, чтобы прикрепить железный и чугунный кили. Сам же отправился в Красноборск для погрузки на баржу и отправку в Архангельск дома для Новой Земли».

Дерзость Борисова превосходила допустимую самоуверенность и то бесстрашие, что порою восполняют знание жизни, характера океана. Борисов был, наверное, идеалистом, человеком искусства, творчества, ярким, красочным воображением живописца, поклонником Русского Севера, его физиологии, но, чтобы стать мореходом, качеств художника недоставало, надо было в подробностях знать не только мир русского помора, повенчанного с великим Ледяным океаном, но и его норов, характер, его поведение, повадки и уловки, его невидимый мир, его поэзию, мифологию. И чтобы быть в ледовитых морях своим человеком, таланта писать этюды было мало, даже гениальных способностей, требовалось знание лоции не по устным побасенкам «знатких» людей, но понять море в его живой жизни, в живом духе, как живой пульсирующий организм. Но того времени, что определил себе Борисов в овладении мореходной практикой, было крайне мало, а изустные бывальщины ходоков не раскрывали всей картины мореходства. Студеный ужас севера, показавший молодому путешественнику свое лицо, был только личиной, внешней картиною того сурового мира, куда Борисов собирался плыть и собирал в свою команду людей подобного романтического склада. Капитаном «Мечты» был назначен Постников, архангельский помор с большим опытом плавания по северам, но тот неожиданно отказался от похода, сыскав причину; но времени искать нового штурмана не оставалось, приближалась штормовая осень, и Борисов взялся командовать паровой яхтой сам. «Мечта» пришла с Соловков 22 августа 1893 года, а через два дня Борисов уже вышел в море.

Девятого октября Борисов вернулся в Архангельск. К тому времени он уже вел свой походный дневник, как было заведено у настоящих груманланов: «Судно мое по морским качествам великолепно, и несмотря на то, что в продолжение нашего пути в Белом море и Ледовитом океане погибло более десяти судов, мы, кроме сильной качки, не испытали никакой опасности и