Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Это нынче угро-финны ловко наловчились толмачить русские названия рек и озер на свой лад и трактовать, как приляжет к душе непонятное слово. Вот и связалась речка Мангазея с самодинским князьком Ункасеем, о котором и сами-то ненцы никогда не слыхивали и не брали в ум, кочуя по берегам Ледяного океана, уходя зимою с многочисленными оленными стадами в комариную тайболу.

Пришлые племена самодинов приноровились толковать неведомые гидронимы, ласкающие слух, на свой лад и прибирать угодья в свой племенной синодик; дескать, это наша река и всегда, из веку, была она нашей, самоедской. А русские промышленники, скитаясь меж сибирских рек и таежных урочищ, не давали острожкам, зимовьям и станам чужих имен, но обычно именовали той водою, на берегу которой ставился починок, хуторок или выселок. Или давали имя, прозвище основателя зимовья. Таков был обычай освоения новых земель. И странно бы звучало, если бы русский князь Шаховский дал бы название нового острога по имени досель неизвестного самоедского князька Ункасея…

Эта потаенная зимовейка, на которую якобы «случайно» наткнулся князь со своей дружиною, неведомо в какие годы, может, и лет триста тому или более того, была названа первыми мезенскими землепроходцами, торившими тропу за Камень по путаной суземной речонке.

Когда самодины под напором алтайских скифов двинулись к Ледяному Океану, на Ямале и по берегам Оби и Тазовской губы, по рекам Кара, Сосьва, Березов, Тобол и далее к Енисею и Таймыру, Индигирке и Чукотке стояли города, жили множество неведомых сибирских народов, и среди них, прижимаясь к берегам студеных морей, обитало древнее низкорослое голубоглазое белокурое племя лукоморцев, которым самоеды, вытесняя с пастбищ, дали прозвище «сиртя», «сихиртя». Это была полузабытая «отрасль» южных скифов, чуди, заволочской, еще за тысячу лет до Рождества Христова пришедших к Полярной звезде и осевших на житье. Видимо, среди них были и «лукоморцы», самые древние поселенцы на Двине, Мезени и Печоре, возраст которым ученые дают IV–III тысячелетия до н. э.

Они жили зверобойкой, охотились на кожаных легких лодочках на кита, ребра которого пускали на остов жилища, жили в полуземлянках-«буграх», искали по Мезени, Золотице, Печоре, Усть-Цильме, Новой Земле и Оби золото, серебро, медь, олово, занимались литьем мелкой пластики по сюжетам родного Поморья, древних соседей Индов и Гангов, сошедших на юг, где их никто не ждал, великой Греции, Сирии и Ассирии, Египта и поморской правоверной Руси. Скульптуры сохранились до наших дней, их случайно нашли археологи в захоронениях по берегам Ямальского океана. По своему развитию лукоморцы опережали самодинов на несколько тысяч лет. Я думаю, что это их скульптура – «Золотая Старуха» – по легенде, мировая мать всех народов с младенцем на руках, стояла веками на берегу Ямала и не давала народам пропасть с земли.

Лукоморцы (сиртя), как и чудь белоглазая, были рудознатцами, по Усть-Цильме и Печоре добыли миллионы пудов меди, олова, золота и серебра. Торговцы-перекупщики сплавляли на кочах по Оби, Иртышу, Печоре и Мезени в Китай, Грецию, Трою, Сирию, Египет. Эти драгоценные металлы варились в подземных буграх (нашли руды, сплавы, тигли, мелкую ковку). И не от лукоморцев ли возникло название речонки «Мангазея Златокипящая», ибо тут, в «кузнях», плавили голубоглазые мелкорослые лукоморцы слитки меди, золота и серебра… ковали лесных зверей, мифических птиц и летающих псов, небесных драконов и родных богов. Самоеды слышали, как из-под земли доносился стук молотков, выпархивали клубы пламени, волны металлической гари и тяжелого ядовитого воздуха, от которого болезненно тосковала грудь. Землянки лукоморцев достигали ста метров в длину, наверное, заедино жил весь род, и от варки металла, без вытяжки, без окон и дверей (вылезали наружу через потолок), а в долгую арктическую ночь, когда человек и без таких тяжких условий скоро теряется, уходит в тоску, хандру, теряет зубы и цвет лица, кожа становится пористой, серой и дряблой, – и потому, несмотря на всю внешнюю красоту удивительного ремесла, на изящные золотые изваяния богов, птиц и зверей, срок жизни лукоморцев был очень короток, а цинга, сводящая в могилу, неизбежной.

В долгую арктическую ночь лукоморцы не погружались в спячку, как сообщали о северном народе «грустинцы» с Иртыша, а четыре месяца ковали и плавили металлы, чтобы подготовиться к весенней меновой торговле…

* * *

Я предполагаю, что у «Златокипящей Мангазеи» не семьдесят лет расцвета и увядания, как настойчиво уверяют московские «чебуреки», пропахшие чесноком, а не менее десяти веков бурного творческого полета, и в тех артефактах скифов и чуди, что находят во многих уголках мира, наверное, немалое принадлежит таинственным арктическим скифам-лукоморцам («сиртя»).

Наверное, и таинственный путь в свою духовную обитель показали лукоморцы мезенской чуди, видя в местных мужиках свою кровь. А иначе как бы мужики проторили тропу именно за Ямал, в глухой зачурованный угол, куда нет ходу никому? Хоть сто лет броди по берегам реки Таз, а в то болотце, где течет кроткая таежная речонка, веком не попасть. Лишь волей случая отряд из ста тобольских и пятидесяти березовских казаков вышел на глинистый берег Мангазейки. В Обской губе отряд князя Шаховского угодил в шторм, и в многочисленных лудах и залудьях, когда «железные ворота» Оби невозможно было отворить и зайти в русло, потеряли пять кочей и пять малых судов-коломенок; выкинуло суда на каменистые корги непроходимых Шараповых Кошек, разбило в щепы, утонули сотни кулей с мукою и солью: казаки успели высадиться на каменные заливные гряды Шараповых Кошек; еще не войдя в Обь, экспедиция потерпела страшное бедствие: на носу морозы и долгая ночь, а половина харча затонула в море. Пропали запасы муки, соли, хлеба, зимние одежды, обувь, кожи, ружья, порох и холсты, паруса и якоря, корабельный такелаж, меновой товар с самоедами, вогулами, остяками, но в изменчивые воды Оби со множеством сулоев и перекатов зайти кочами так и не смогли.

Наступила зима, тундровые хляби и сыри, впереди бездорожица, сотни верст безлюдья, кроме кочевых чумов, откуда постоянно тянет бедою. Казаки встали на лыжи, продолжили путь. В устье Пура на отряд неожиданно, как водилось в этих пустынных враждебных местах, налетели врасплох оленные самоеды и побили многих казаков, пограбили стан, вскочили на нарты и умчались во мглу. Царские спосыланные похоронили своих товарищей и потянулись вдоль Тазовской губы, «незнамо куда», высматривая место будущей таможни. Триста изнурительных верст по оплошным завальным снегам, меж холмистых протягов от устья Таза, отряд князя Шаховского протаптывал дорогу два месяца, пока не