Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Ладно, если кормщик «знаткой», не раз хаживал по Ледяному морю на Грумант и Матку, сумеет вернуть коч с товарами в обратную сторону, в устье Печоры, где поставлен Пустозерский таможенный острожек.

Этим Пезским волоком в 1499 году прошли дружины воеводы Петра Ушатого и князя Симеона Курбского, отнимая у Великого Новгорода Восточный Урал и Приобье, поставили на Печоре у Пустого озера таможенный острожек Пустозерск, приказную избу с воеводою, забили чеснок, посадили в караульне за бревенчатой стеною сто пищальников, чтобы не пускать «нецыев» за Вайгач. Так на морском ходе от Печоры до Шараповых Кошек была объявлена московская власть.

И когда отряд князя Мирона Шаховского в 1600 году попадал в Тазовскую губу, отыскивая место для таможни на севере Оби, то позади его рискового долгого пути уже стояло спасительное Пустозерское становье, куда, не достигнув Тазовской губы в первую осень, можно было вернуться и прозимовать на Печоре. С 1601 года с появлением Мангазеи на реке Таз, где можно было отовариться, пережить долгую полярную ночь и промыслить соболей, Пезский волок ожил, мезенцы под властью московского царя стали починивать трудный переход в Гиперборею, наниматься в проводники, тяглецы, кушники, бурлаки, покрутчики, корабельные плотники, кормщики, сотни малых поморских кочей двинулись с товаром в древний русский угол с Пинеги, Холмогор и Онеги, а следом потянулись на Ямал подневольные племена самоедов платить Москве ясак.

Поморские деревни и починки совсем осиротели. Постоянные неурожаи уж который год хлеб не вызревал: то зябели, то замоки, хлеб на вешалах гниет, в жалкие высевки мешали со мхом, скот от бескормицы на ужищах виснет, едва тянули до весны. Голод навалился на Север, мужики и парни, не найдя работы в своих местах, отвязались от дома и стали решительно смотреть на восток, куда подались первые мореходцы в хмельном азарте новых земель и прибытков. Такое же несчастье настигло и Пинежье и Холмогоры, крестьяне превратились в гулящих людей, по сибирским рекам их требовались тысячи в плотники, гребцы, тяглецы, в служивые отряды, для поиска новых ясачных людишек….

Кочи выдерживали одну-две ходки от Мезени до Мангазеи и были иль разбиты морем, или истирались в щепы об ледяные стамухи и плывучие торосы. Шились кочи на скорую руку, в два-три месяца, вересовой крученой вицей и деревянным гвоздем (спицей), был один ровдужный парус из оленьей кожи, с деревянным якорем из елового выворотня (кокоры): но малые и большие кочи отработали верную службу на сибирских путях.

Главными рабочими руками на строительстве мангазейского острожка еще долго считались мезенские мастера по шитью кочей, лодий, шняк и кочмар, морских карбасов, лодок-однодеревок, шитиков, той крайне необходимой речной и морской посуды, что требовалась во множестве на сибирских реках. Поход на восток купцов-промышленников дал неожиданный размах торговле, а вместе с нею прибытка казне. Сдвинул массы низового предприимчивого люда с родной стороны, позвал крестьян-поморов на волю в поиски сказочного счастия, Беловодья, вглубь материка, оживил все стороны русского быта. Поморы покинули древний русский рай под Полярной звездою у горы Меру, чтобы искать неведомую землю Беловодье. Уйдя в поисках рая, поморы унесли с собою истинную веру, создали монастыри, скрытни, общины, поморские толки, чтобы сохранить в сибирской тайге остатки правоверия и дом Христа, но обрекли на нищету и вымирание (как неизбежность) множество поморцев, в одночасье лишившихся кормильцев и надёж. Пройдут годы, пока-то гулящие люди набродятся по чужому злому миру, остепенятся, уймут сожигающие страсти по русской воле, и придет охота завести свою пашенку, свой ломотек земли, свою изобку, когда нестерпимо потянет к себе родина, и уже сорокалетние мужики вернутся обратно в родные палестины, нисколько не разбогатев. Только некоторые из мезенцев, братья Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Увакины, перейдут из промышленников в торговые гости большой сотни, обзаведутся капиталом (но об этом чуть позже).

В середине XIX века этим кулемником через мезенскую тайболу пробирался на Печору знаменитый русский путешественник, академик Александр фон Шренк: в 1853 году – адмирал Крузенштерн; в 1887 году – князь Н.Д. Голицын, будущий председатель Совета министров России…

Дорога от Архангельска до «Мангазеи» занимала порою более двух лет, хорошо, если не сгинули в водах Ледяного океана иль не скончались от Старухи-Цинги. Вот вам суровая правда о сибирском острожке, «где кипящее золото льется ручьем».

* * *

Россию создавали и расширяли низы, верхи лет двести, закрепостив крестьян, лишь наблюдали, как растет вширь русский крестьянин, помор забирает себе угодья, и пока не заламывали ему руки, не гнали на костер, силы свои тратил на устроение государства; с юга расправляли плечи южные скифы-казаки, вспомнившие о прежней вольнице; у Ледяного океана – русские поморы-скифы, еще не так давно управлявшие половиной Европы: с запада подпирала Новгородчина, грозившая предательски скинуться под шляхту, променяв волю на сладкую перепечу, Тверь, Ярославль, Великий Устюг, напомнившие Москве, что когда-то русские крестьяне владели огромными землями от Дуная до Камня, а князья были у них в услужении: захотят – примут во владычные; плохо исполняешь заповеди и заветы или трусишь в бою, отдаешь родину на растерзание черной немочи – ступай за стены города, вернешься в ум, докажи свой победный норов, – тогда примем назад. Про мечтания о минувшей воле, о «чистом бранном поле» и пел народ сотни лет былины и старины за ендовой меда стоялого, в которых простые мужики-витязи кладут на лопатки тугарина-татарина, сходясь на кулачики, а дружинный князь чаще всего трусоват, жидковат в коленках и при напоре жесткого врага прячет серку в кусты…

Это вроде бы про нас, копорюжников, написал однажды великий поэт-философ обидные строки, дескать, мы ленивы и нелюбопытны. Вроде бы правда, но странно дышит эта правда духом черствого западного протестантизма и либерализма, всегда старавшегося унизить русских – скифов, однажды спустившихся с небес всем народам в нравственное назидание, и с той поры принялась «католическая отрасль» истирать всякую память о русском в труху, изгонять национальный дух в нежить. Попутно задули свечи многих племен, а на русском народе, на его смирении подавились, поганые, хотя всякая «чухня» досель испускает на нас свой змеиный яд. Таков удел малых народов, пожранных завистью и неутоленным желанием мести, продавших душу Дьяволу.

Правда, что мы стали призабывать своих героев из низов, своих мучеников, но нас сотни лет от императора Петра, затеявшего перестройку на протестантский лад, с поклоном «золотой кукле», дворцовые власти принуждали забыть их, заменяя память о героях из простонародья