Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

пали дороги. И по распутице, когда разлились болота, князь Шаховской заметил утонувшее по самую кровлю старинное поморское становье и решил в этом месте на излуке зарубить острожек. Проводник сказал, что исстари кличут заимку «Мангазеей», это родовой лабаз мезенского промышленника Волка; он ушел за соболем на Енисей и Кету, да там и пропал, но охотничье ухожье берег за собою.

* * *

Минуло четыреста лет от князя Шаховского и легенде о «Златокипящей Мангазее», а миф никак не тухнет, раздутый тысячами бездельных сочинителей, мало сведущих не столько в истории, сколько в тяжкой доле русского промышленника, подавшегося на соболиные ухожья ледовитого Севера… Не досталось семьям поморов ни золотых слитков, ни серебряных подвесок, ни соболиных невесомых палантинов, согревающих простуженную на северных ветродуях спину таежного скитальца, ни роскошных медвежьих белых шкур, небрежно кинутых на лавку, чернобурок и голубых песцов, бобровых шуб и горностаевых мантий. Каждый грошик и полтина доставались промышленнику на царскую налогу и краюху хлеба через бесконечную мятку в полуночной стране, в стуже и нуже, в еловом суземке и топких болотах, где тоскливую песнь студеного ветра-полуночника беспомощно перебивает голодный волчий протяг…

«Златокипящая Мангазея» превратилась в заманчивую басенку, ушла в легенду, погрузилась в былину, но не задела поморской религиозной души – слишком много трудов и чувств было затрачено на долгие походы, связанные с постоянным риском, боями со злой самоядью. Гибельными походами на Вайгач, Ямал и Шараповы Кошки, чтобы ради хлеба насущного пережить столько трагедий и несчастий, когда у каждого наволока, носа, сулоя и песчаного отмёлка разбивало суда, погибали артельщики, сродники, покрутчики и близкие походники – и те опасные разбойные места обставлены оветными крестами. Так намогильный крест невольно становился вешкою в долгом походе к таинственному пряному океану, куда в давние времена отошли их предки: эта неистребимая странная тяга на восток не только подвигала мезенского, пинежского и печорского помора встречь Солнцу, руководила «груманланом», подсказывала грядущие пути, как обойти ненужные препятствия, добиться успехов, не утратив законов и заповедей поморского рода, и невольно столетиями созидала нового необычного русского человека, сохранявшего в груди старинный обычай и обряд. Когда при Петре I церковные и светские власти ополчились на старообрядца, они хотели начисто соскрести нутро истинного русского скифа-правовера или сжечь непокорного на костре, выморить нуждою и голодом, закопать живьем в землю.

Пытались истереть русскую душу в труху, но ничего у чужебесов и кобыльников не получилось…

В объятиях Ледяного океана мужала необычная «отрасль» человечьей породы…

И когда читаешь бесконечные слащавые строки о богатой, «Златокипящей скрытне», где якобы русские мужики купались в золоте и довольстве, груды золота прибирая к рукам, в короткое время сказочно богатея, словно бы по отмелкам и заплескам Ледяного океана бродили поморы-бездельники, попинывая сапогами водоросли и ракушечник, спотыкались о золотые самородки, набивая заплечные кошули и берестяные пестери. Меня тошнит от этих обывательских пошлых описаний «Златокипящей Мангазеи», таинственного мира, который однажды отплыл в еловые суземки, как видение, сказочный мираж, блазнь и русская наснившаяся сказка. А ведь в середине XVII века крестьяне Помезенья и Пинежья оказались в страшной нужде от зябели и недорода, сено сгнивало на вешалах, нечем было кормить скотину и лошадей, жито сьела спорынья и головня, от дождей и холодов хлеб худо зародился и не вызрел, и колос погнил на корню. От повального недорода Поморья пошло народом в страшную убыль, жилые деревни сократились вполовину, кто-то из крестьян бежали на Вологодчину, на Выг, иные подались на Обь в Тобольск. Окна и двери многих изобок закрестили досками, и некому было похоронить несчастных вдов и сирот, оставшихся без кормильца. Именно в 48–50 годах XVII века близ Груманта разбило множество кочей, когда «кипело золото в Мангазее», торговцы и царская казна наживали огромные барыши, простец-человек (казачок и казачиха) бродил меж дворов и нанимался на любую работу, чтобы купить семье еды. Но особенно ретивые и сильные парни верстались в казаки и стрельцы. На цареву службу шли оружными отрядами в Сибирь, на Енисей и Лену, собирать с туземцев ясак…

Голод царствовал на Севере, но Москва ничем не могла помочь, смута выгребла все столичные закрома, бандитские шайки и польские шляхтичи бродили по дорогам Руси, появлялись на Мезени, Холмогорах, Каргополе и тащили в свои возы все, что плохо лежит.

* * *

Я ведь тоже не бывал на Ямале, не попадал туда ни морем, ни волоками, не тянулся пеши через Камень, ни на собачьей упряжке, ни с оленными ненцами, чтобы угодить в сказочный острожек, откуда в царские кладовые везут через Мезень и Соль Вычегодскую тысячи соболей, – но появился на белый свет через триста лет после тех исторических событий, когда мои предки плавали на Матку и Грумант: я самой душою, самой мистикой преданий, живущих в моей крови, представляю, с какими трудами давалась каждая верста по ледяной пучине. Как терпела и страдала человеческая плоть в долгую зимнюю ночь в снежной яме под выворотнем елушки, под брезентовым буйном в карбасе на зверобойке, как неотвратимо обдирало стужею лицо и все тело, как остамевшие от звериного боя и ножа-клепика пальцы крючило и стягивало к долоням от кровавых освежеванных тюленьих туш, когда промысловая одежда от звериной слизи по грудь в сале и требухе…

…Отчего Господь даровал «груманланину» на прокорм морскую ледяную пашенку, чтобы мужик с неимоверными трудами снял с нее свой небогатый урожай, за этот достаток в семье, обрезая цветущие годы в такой короткой судьбе, где, казалось бы, не могло найтись места ни песне, ни старине, ни былине, ни сказке, ни потешке, ни топотухе, ни хороводной плясовой, – так должна была заскорбеть усталая душа помора от такой немилости… Но арктический водоходец жил Господом и кланялся ему до крайнего часа…

* * *

По Москве ходили слухи, что у Карского моря мужики по золоту в сапожищах бродят, а девки соболей коромыслами бьют, когда идут к роднику по воду. Зовут то место «Златокипящая Мангазея», а путь туда запечатан нечистой силою, а в воротах на Ямал стоит караулом «Золотая Старуха с ребенком на руках» – мировая Мать.

Самый древний путь в Сибирь шел по реке Мезени, в устье которой стояла слободка московских сокольников, поставлявших охотничью птицу, уже прошедшую первую науку у мезенских помытчиков; везли в коробах на зимних возах в столицу на царский двор, в кречатню на выучку, а оттуда белый сокол шел по Аравии, Персии и Египту, в Китай и Индию как самый ценный подарок. Так вот этот арктический путь шел