Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

мимо Сокольни Новой, которая выросла в Окладникову слободку, так вот самый торный путь по Северам шел мимо моего родового дома Личутиных, которого нынче и не вообразить даже: наверное, двужирная бревенчатая изба на речном угоре, крытая строганым еловым тесом, с кирпичной дымницей. Но из печи дым шел через избу в полые, открытые настежь двери и продух в стене, – кушная зимовейка топилась по- черному, стены и потолочины были черными от сажи, как и во всех поморских домах, ибо зима в Приполярье долгая, обжорная, и слобожане прижаливали дров…

Трудно сказать, откуда спустились по реке Личутины, из Москвы или Новегорода, может, из Словенска со вторым потоком южных скифов-чуди, пришедших через Белоозеро, Онегой к Белому морю. Конечно, если плотнее заняться историей рода, то можно обнаружить начало моей родовы, но я-то исследую не свое имя, а биографию русского сословия груманлан, составивших славу Отечества, сыгравших огромную роль в создании Русского государства, ибо из них практически и вышли все покорители неизведанного сурового пространства от Камня до Сахалина и Северной Америки. В моих словах нет излишней похвальбы, но можно приоткрыть путь русского племени, который усердно скрывают от нас кобыльники и чужебесы, распускающие о России самые дурные слухи…

Не в природе русского крестьянина записывать, где был и чем занимался на путях, какие переживал трудности. И потому, скитаясь в дальних землях, испытывая нескладицу морских приключений, мезенский помор так и погибал в безвестности, свою мужественную судьбу, неукротимый характер унося с собою в Ледяной океан. «Мезенский промышленник, – это человек подвига, – писал о поморах шведский мореплаватель Норденшельд. – Он погибал, так и не открывая народу последних страниц своей биографии, не жалуясь на превратности суровой судьбы».

Считается по записям, что князь Мирон Шаховской срубил острожек Мангазею в 1601 году в трехстах верстах от устья реки Таз. Но поставил-то острожек не на пустынной болотине у реки Мангазеи, а на обжитом мезенскими поморами зимовье, где поморы-промышленники не одну сотню лет хаживали в Тазовскую губу и на Обь, поддерживали в исправности Пезский волок – единственную дорогу в полуночную страну…

Так вот мезенский ход начинался по Двине, оттуда на Пинежку-реку, торговые кочи с грузами перетаскивали бурлаки на Кулой, спускались малыми судами до Белого (Молочного) моря, на приливе заходили в Мезенскую губу и уже просторною рекою, преодолевая многочисленные коварные мели и перемелья, подымались к Сокольне, чтобы обменять кули с хлебом и солью на моржовое сало, медвежьи шкуры, песцовые и соболиные меха, битую боровую птицу. Меняли, наверное, столько, сколько понадобится в неторной долгой дороге, которая порою длилась не одно лето. Наверное, промышленники на кочах заходили в Иньков ручей, разделявший зимовье на две слободки со стрелецкой вахтой, охраняющей сокольню и таможню от самодинов. Отловленную на гранитных склонах Матки, Груманта, Вайгача, Колгуева, в тундрах Канина Носа и Ямала драгоценную птицу с большою осторожностью и под великой охраною везли зимою в столицу на царский двор… А мезенские помытчики продолжали промышлять соколов и кречетов, и достойная царская служба ловчих и сокольников продолжалась, пока помору позволяло здоровье.

Но по всему к Уралу был и другой, более прямой путь. Им пользовались мезенцы и лешуконцы еще после войны. От Усть-Пинеги на Лешуконье, оттуда спускались вниз на кочах до Дорогой Горы и сворачивали на Пезу на долгий волок до кушных изобок, где и волочили по каткам, на собаках иль оленях мелкую морскую посуду.

У Сокольни в устье Мезени был долгий срок, хотя никакие летописи и записки подьячих никак не подтвердят его, а понять возраст государевой службы на берегу Скифского океана можно лишь знанием арктической жизни, поморского устава, русской истории, обычаев и обрядов Средневековья, росписью княжеского двора, где порядок службы, даже самого малого чина, узаконен до каждой мелочи и переступать дозволенные границы ловчему было запрещено под строгим наказанием, вплоть до печатей на образе (обрезания ушей и носа). Ибо в те давние времена полярный белый сокол с Матки, Большого Камня и с Канской земли был равен состоянию богатого купца и дворянина… Был дороже бриллианта с куриное яйцо, слитка золота и человеческой жизни тщеславного баловня, кто бы решился стащить птицу из кречатни, выпустить ее на волю из опутенок…

Кочи подымались мимо Окладниковой слободки до старинной Сокольни в Лампожне, миновали Дорогую Гору и сворачивали на речку Пезу до реки Рочуги, где стояли кушные изобки в одно паюсное оконце, жили бурлаки, охотники, те самые молодые казачата – дюжие бородатые парни с пудовыми кулаками, что не могли сыскать работы в селищах, а на промыслы не брали по бедности своеволию; таких непокорников океан не терпит, забирает к себе.

И здесь от Рочуги, где начинался Пезский волок и таскали до истока речки Чирки, спрятавшейся в ольховниках, таежной чищере и мшаниках, кули с мукой ржаной и овсяной и солью, судовое железо, всякий ловецкий сряд и промышленный торговый набор: медь, олово, сукна, кожи всякого рода и и ситцы на своих плечах по болотным хлябям и сырям, комариным суземкам до реки Усть-Цильмы, притоке Печоры. Зимой «кушники» вывозили речную посуду – кочи, кочмары, лодьи, карбасы, лодки на оленях и лошадях, выставляя на Печоре охрану от самоедов, чтобы с первой большой водою спуститься к Печорскому морю. Весь путь от Мезенской губы по Пезскому речному волоку был восемьсот верст по мезенской глухой тайболе, по осклизлым бревенчатым гатям через болота и перелазы, лесные завалы, через дебри и падь, где не встретишь живой души, облепленные комарьем, оводьем, паутами, выкусывающими мясо со скул и щек волотями, облитые кровью, похожие на таежных леших, тащили казачата клади на горбине, порою по пояс в болотине, и на этот путик отводили промышленники три недели. Но эти муки для мезенского помора были за обычай: да, тяжело, но ничего необычного, оглушающего в жизни в Арктике, ибо кормщику и артельщику постоянно помнилось, какие страсти и многие горя поджидают впереди от Печорской Губы до Вайгача, до Медынского Заворота и Югорского Шара, Шараповых Кошек и до Железных Ворот в устье Обской губы, куда надо протиснуться, где постоянно крутит ветер, бьет наотмашь в зубы, рвет парус, ломает мачту и завивает воды Оби в коварное беспощадное кружало, и сулои неизбежно затягивают судно в берег, на заливные коварные песчаные отмелки, чтобы опрокинуть кочмару у гранитных корг и корожек, и станет непременным счастием, если и разобьет посудинку в лохмотья, но удастся выкинуться в живых на берег, потеряв в океане все нажитое, до последней пуговицы, скопленное для меновой торговли за несколько