Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

именами страстотерпцев и мучеников христовых, отдавших жизнь за Христа. Постепенно русская история скукожилась. Пропала ее чувственная музыка, ее победительный настрой, святые образы отцев и праотцев вытеснили из красного избяного угла, а на тябле заменил предков для почитания церковный синодик мучеников за Христа. Мы исподволь, незаметно отстранились от национального помянника героев из простонародья, и даже удивляемся порою, а за что их почитать, чем таким необыкновенным они отличились, если в понимании церкви они были непокорными «баранами» и неверными христианами, отклонившихся в страшную ересь староверия. А если рассмотреть поближе поморов-скифов, то невольно обнаружишь, что весь русский народ в лоне Арктики был героем-мучеником….

* * *

Откуда Борис Годунов узнал о становье Мангазея на реке Таз, где можно поставить караульную заставу и таможню?

В 1599 году пинежане и мезенцы послали в Москву челобитную, в которой просили дозволения ходить в Мангазею морем и вести на сибирских реках большой торг. Государство нуждалось в серебре и золоте, казна опустела, и крохотные ручейки в царские закрома из-за внутренних нестроений стали иссякать, и Годунов обрадовался доброй вести из Поморья от русских промышленников Ивана Угрюмова и Федула Наумова. Наверное, мезенские мужики густо расписали, каких огромных прибылей можно ожидать от ямальских самоедов и сколько соболя и песца водится в диких суземках и ямальской тундре, сколько рыбьего зуба и моржового сала можно взять с Вайгача и Новой Земли. Уже в январе 1600 года была получено из Сибирского приказа разрешение на всех промышленных людей – пинежан и мезенцев: «…промышляти и торговати в Мунгазею морем и Обью рекою на Таз и на Пур, и на Енисей им ходити и с самоедами, которые живут на тех реках на Тазу, и на Пуре, и на Енисее им торговати велели повольно: а нашу десятую пошлину взимать от девяти десятое: из соболей лутчий соболь, из куниц лутчая куница, а из лисиц лутчая лисица, а из бобров лутчей бобер, а из песцов лутчей песец…» А сами ходатаи Иван Угрюмов и Федул Наумов, доставившие челобитную в Москву, «получили хвалу от царя за частые поездки в Мангазею…».

В 1614 году воеводе Е.С. Годунову указывалось «зделать для мангазейского ходу десять кочей, а зделав те кочи, велено слать в Тобольск с «хлебными запасы» вместе, чтоб те кочи к мангазейскому ходу поспели». Один из первых мангазейских воевод был Савлук (Лука) Пушкин, тот самый царский служивый, при ком отрок Василий, приказчик из мангазейской лавки, нещадно истязаемый купцом, станет мангазейским святым и войдет в православные святцы всех храмов России. Савлук Пушкин прибыл в острожек на краю света в царствование Бориса Годунова, когда в Тобольске служил воеводой Евстафий Михайлович Пушкин, а тот в свою очередь был пращуром великого поэта в девятом колене. В 1635 году воеводой в Мангазее заступил Борис Иванович Пушкин. В Ленске в конце 1640-х годов был воеводой Пушкин. Какое-то короткое время служил в Мангазее Иван Пушкин. Фамилия на Руси распространенная и, как мне думается, никакого отношения к орудиям не имеет, но, вернее всего, идет от болотного белого цветка пушицы, напоминающего крохотного цыпленка. Такие цветы во множестве росли у нас в Мезени перед окнами на весеннем, пряно пахнущем болоте…

От устья Таза до Мангазеи они бежали «парусным погодьем» всего двое суток, а на веслах надо не менее девятнадцати суток. А путь от Мангазеи до Пустозерска занимал не менее трех месяцев. В это время в Мангазее был караван из шестнадцати когчей и ста шестидесяти промышленников, – вспоминал водоход Фома Борисов с Пинежки.

В 1617 году сто семьдесят поморов заявили пред мангазейскими воеводами: «Ходят-де они с Пинеги и с Мезени и с Двины морем, которого лета льды пропустят в Мангазею для промыслов лет по двадцати, по тридцати и больши».

Уже в начале XVII века англичане шпионили о дороге из устья Печоры в Мангазею через Ямал. Слухом земля полнится, а вести о богатой земле у Карского моря мигом разбежались по Европе. Английскому торговому агенту Ричарду Финчу было известие от немецкого осведомителя, бродившему по архангельскому северу, «что от Печоры до Мутной реки и до Мангазеи плывут семь недель на лодках, называемых кочи». Англичанин Вильям Переглоу зиму 1611–1612 гг. провел в Пустозерске и собирал данные о Сибири от местных жителей. Он писал: «От Медынского заворота до острова Вайгача два дня пути морем на на русской лодье. Подымаясь по реке Таз, русские построили крепость Мангазею, куда приходят все звероловы и приносят меха. Сюда призодят соймы или боты русских и пустозер со своей мукою и другими товарами.

Когда русские плывут в Мангазею в своих соймах, то они идут узкой рекой (мутная река, а из нее тянут свои боты волоком на небольшой косе в речку Зеленую)».

Царский указ запрещал от 1619 года ходить в Мангазею «большим морем». Мезенцы промышляли давно, может, не один век, и Годунов знал, куда посылал казачий отряд князя Мирона Шаховского, первого воеводы будущего острожка. Князь, собирая в Тобольске сто пятьдесят служивых, понимал, в какое место ведет их, где будет рубить становье, ибо мезенцы загодя расписали ему весь путь. Тогда зачем было наводить такую путаницу в трагической истории, когда князь, зная дорогу по реке Таз, зачем-то наводил тень на плетень, или это постарались непутевые историки наслать романтического туману. Или князь сознательно скрывал свой путь от немецких проныр, ищущих дороги на восток?

Братцы мои, если честно писать, то в сибирской тайге нет никакой красоты, кроме зыбучих болот, дебрей и замшелых древних лиственниц: четыре месяца длится непроглядная арктическая ночь, а с нею приходит верная спутница Заполярья – цинга, потом с конца февраля бураны, метели, вьюги, ледяной ветер-падера, с востока – полуночник. Бродят по слободе суровые (угрюмые) мужики-охотники, заросшие бородою по глаза, в оленьих малицах или совиках, подпаленных в подоле у костров, бухают по ледяным катыхам тяжелыми валенками с пришивными голяшками по рассохи, с загнутыми передами от охотничьих лыж, шапках-мезенках с долгими ушами: а ждет ежедень путик по лесным ухожьям на тридцать верст по ловушкам на зверя: и едва притащишь ноги, чуть живой, ждет обрядня, готовка еды, истопка печуры. Крохотная зимовейка с угарной кушной плитою из камешника, низкий потолок пригибает голову, не дает распрямить согбенную в походе спину. В охотничьей изобке дымно, угарно, летом – комарно, только натопил, вроде бы душно, не продохнуть от жары, приходится дверку отпахнуть в таежную темь, два часа урвал для сна, уже озноб бьет – стынь, холод кости ломает, зубы бьют, велят вставать; дескать,