Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

готовность Леви и каким-то образом соединяла эту готовность с духовной сущностью самого камня. Мне неловко это говорить, но создавалось впечатление, будто бы Ида совершала некое мистическое венчание между мальчиком и камнем. Еще ни разу я не чувствовал себя настолько не в своей тарелке.

Мы сидели за столом в полном молчании, слушая, как поскрипывают над нами половицы под ногами Леви, которого Ида отправила наверх за сумкой. Притих даже Рубен. Мне кажется, в присутствии Иды он чувствовал себя точно так же, как перед дедушкой.

Довольно скоро Леви протопал по лестнице вниз, неся прямоугольную кожаную сумку. Волосы у него были сплошь в паутине. Похоже, за долгие годы он был единственным человеком, поднимавшимся на второй этаж.

Ида постучала пальцем по столу, и Леви опустил принесенную сумку рядом с камнем. Рубен тут же выпучил глаза.

– Khéya! – воскликнул он, тыча пальцем на бисерную вышивку на сумке.

Ида улыбнулась.

– Khéya! – подтвердила она.

Я понятия не имел, как все это связано с черепахами, но в этом предприятии куда ни кинь, повсюду возникала khéya.

– Открой ее, Леви, – велела Ида.

Осторожно, чуть ли не боязливо Леви развязал на сумке шнурки. Внутри оказались инструменты: старые напильники, несколько пильных дисков, маленькая баночка то ли с воском, то ли с какой-то густой смазкой, несколько отделанных бисером палочек и молитвенных мешочков, небольшая священная связка[96] из оленьей кожи.

– Им долго пришлось ждать, – сказала Ида.

У Леви задрожали руки. Не знаю уж, то ли от страха, то ли от радости, то ли от того и другого разом. Ида накрыла его ладони своими.

– Они ждали тебя. Раньше они принадлежали моему дедушке.

– Я сделаю čhaŋnúŋpa, – твердо сказал Леви. В его голосе зазвучала торжественность, которой я еще ни разу от него не слышал.

– Да. Ты сделаешь для дедушки čhaŋnúŋpa, – подтвердила Ида.

Остальные хранили молчание.

– Никто, кроме вас двоих, не должен к ним прикасаться, – указала на инструменты Ида, глядя прямо в глаза Леви. – Если что-то упадет на землю, Рубен может поднять и подать тебе. Но только Рубен. С этого момента никто не смеет прикасаться к инструментам, кроме тебя и Рубена, пока čhaŋnúŋpa не окажется у твоего дедушки в руках. Теперь забери их, – велела она. – Рубен может нести сумку.

И вновь Рубен энергично закивал.

Мы лишь сидели и провожали взглядом Леви с Рубеном, несущих сумку с инструментами и камень за дверь. Отстраненные наблюдатели древнего священного ритуала.

Как только мальчики вышли, Ида вмиг превратилась в прежнюю, жизнерадостную и непринужденную бабульку.

– Какие славные ребятки, – покивала она.

– Да, – еле слышно ответил Карл-Мартин.

Лилли задумчиво глядела сквозь дверной проем, как мальчики с камнем и инструментами идут к машине.

– Я просто очень их люблю, – произнесла она. В ее голосе не слышалось и тени печали.

Ида ласково коснулась ее руки.

– Ах, Лилли, милая моя подруга. Прояви терпение. Создатель все видит. Создатель все ведает.

Подтекст их разговора был настолько глубоким и личным, что мне неловко было его слышать.

– Пойдем, поможешь мне на кухне, – позвала Ида. – Прежде чем вы отправитесь домой, устроим праздничный обед.

Прокатываясь в кресле мимо меня, Ида приостановилась, взяла меня за руку и поглядела в глаза:

– А вы, мистер Дэнтон? Что вы об этом думаете?

Я не знал, что и ответить.

– Для меня большая честь здесь присутствовать, – сказал я. – Но я ничего не понимаю.

Она крепко пожала мне руку.

– Это нормально. Понимание придет – всему свое время. Иногда приходится просто подождать, пока все откроется.

Ночные размышления

Дэнтон

Возвращение на ферму Стейнбахов прошло без происшествий. После гнетущей торжественности обряда прикосновения к камню всеобщее наше облегчение, казалось, было физически ощутимо. Вся церемония (а ощущалось это именно как церемония) напоминала скорее посвящение, а последовавший за этим обед из окорока с кукурузой – негласное причащение. К тому времени, как пришла пора уезжать, все уже прониклись миром и покоем.

На обратном пути наша короткая, в десяток километров, поездка больше походила на торжественный кортеж. Карл-Мартин ехал медленно, будто бы возвращаясь с победой, а я неспешно следовал за ним. До сих пор не верилось, насколько сакраментальным для меня выдался этот день. Мистер Боунс всю дорогу назад спал, растянувшись на соседнем сиденье, издавая посапывание и свое собачье бормотание, которые я успел уже полюбить. К тому времени, как мы доехали до Стейнбахов, на смену жаркому дню пришел прохладный вечер, пыль поосела, а воздух наполнился стрекотом сверчков и отдаленными криками ночных птиц.

Когда мы приехали, ребята вовсю уже спали. Мы с Карлом-Мартином осторожно отнесли их в спальню наверху, положили друг с дружкой рядышком. Ни один даже не пошевелился. Пока я нес Леви на второй этаж, он так крепко прижимал к себе камень, что я б не смог забрать его у мальца из рук, если бы и захотел. Рубен даже во сне хранил насупленное выражение лица, отчего всегда казалось, будто он недоволен окружающим миром.

Когда мы с Карлом-Мартином уже выходили из спальни, туда зашла Лилли. И пробыла она там где-то час, пока мы с хозяином дома тешили друг друга историями из детства и обсуждали странные обстоятельства, что свели нас вместе в этом забытом богом уголке страны.

Вся напряженность минувшего дня породила между нами ощущение духовного родства, и Карл-Мартин снова принялся открывать мне душу – причем даже увлеченнее, нежели в тот первый наш вечер за разговорами в его мастерской. Довольно скоро я выяснил, что жизнь он вел невероятно хитросплетенную и интересную. В его маленьком городке Гнаденхюттен, штат Огайо, в тысяча семьсот восьмидесятых годах произошла кровавая расправа над индейцами[97]. И хотя маленькому Стейнбаху никогда ничего толком не объясняли (это был всего лишь небольшой эпизод в истории поселения первопроходцев), Карл-Мартин с друзьями часто играли в детстве вокруг памятника в тамошнем городском парке. Впоследствии он решил, что это само собой проникло в его подсознание и стало движущей силой его интереса к индейцам и миру коренных народов.

Годы учебы в богословской семинарии прошли у Карла-Мартина в Европе, в стенах Тюбингенского университета, пока его не выслали обратно в Америку за участие в акциях протестов против антисемитизма. Заклеймив Стейнбаха как радикала, церковь направила его работать в индейские школы-интернаты на западе страны, решив, что там его крайние взгляды не причинят особого вреда.

Оказавшись на западе, Стейнбах буквально влюбился в открытость и простоту индейского образа жизни и довольно скоро обнаружил, что объект этой влюбленности принимает вполне человеческие формы в виде тихой и задумчивой девушки из племени лакота, работавшей в