Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Мы подъезжаем к открытому месту с невысоким заборчиком. Здесь кладбище. Видны могилы, хотя их не так и много.

Мисс Лилли выходит из машины. Мистер Стейнбах тоже. Вместе они идут к одной из могил и стоят над ней какое-то время. Они держатся за руки. Затем возвращаются в машину. Они уже по-иному молчаливые. Печально притихшие.

– Какие же вы хорошие мальчики, – говорит мисс Лилли. В глазах у нее стоят слезы.

Мы трясемся назад к главной дороге, выворачиваем и едем прямиком к дому мисс Иды.

Это самая счастливо-грустная поездка в моей жизни.

Мыслями к собаке

Дэнтон

Ах, Боунс, до чего же радостно поглядывать в зеркало и видеть старину DeSoto, тарахтящего следом по дороге! Где за рулем Карл-Мартин в его поношенной федоре, а рядом с ним Лилли в пышном ситцевом платье, как и полагается фермерше. Поглядеть – так счастливая фермерская чета, пожелавшая воскресным днем приятно прокатиться по округе.

А Леви с Рубеном у них на заднем сиденье я могу лишь представлять – их и не видно. Рубен, наверное, уже весь извертелся и изъерзался, в то время как Леви сидит совершенно прямо и неподвижно, с серьезным видом выставив подбородок, как бывает, когда он старается выглядеть взрослым.

Я знаю, что Рубену хотелось ехать вместе с нами. И мне это приятно, хотя я и понимаю, что большей частью это связано с тобой. А еще я знаю, что ты предпочел бы поехать с ними. Но тебя сослали сюда, в мой пикап, чтобы обивка DeSoto не была в твоей шерсти. Издержки профессии – если можно так выразиться о собаке.

Мы легко уместились бы здесь вчетвером с мальчиками, как это делали раньше. Но Лилли пожелала, чтобы они ехали с ней и Карлом-Мартином. Видимо, ей пришлась по душе идея совершить эту поездку словно бы дружной счастливой семьей. Это напоминает ей о лучших днях – или, по крайней мере, о тех, что остались лучшими в ее сознании.

И я не могу ее винить. К тому ж я даже рад, что только ты и едешь со мною рядом как напарник. Это навевает приятные воспоминания о многих и многих километрах по бесконечным пустынным дорогам с Симпатюней, уютно спящей на соседнем сиденье – на том самом месте, где сейчас сидишь ты.

Знаешь, Боунс, никогда не думал, что на этом месте будет ездить какая-то другая собака. Но вот ты здесь – и мне от этого так хорошо!

Думаю, Симпатюня тебе бы понравилась, Боунс, да и ты, наверное, ей бы пришелся по душе. Вы совершенно разные, но оба – исключительно хорошие собаки. Симпатюня была прямолинейна в своих чувствах. Ее собачья душа всегда была нараспашку. А вот ты как будто откуда-то изнутри наблюдаешь за всем, что творится вокруг. Вечно о чем-то думаешь, словно перерабатываешь информацию. У тебя какая-то собственная глубокая мудрость – совсем как у маленького Рубена. Как будто ты знаешь нечто такое, чего не знает никто из нас, пусть ты и не можешь это высказать. Благодаря этому я чувствую себя защищенным. И даже понятым.

Ты и представить себе не можешь, дружище, насколько мне радостно видеть, как ты сидишь рядом, такой старый и потрепанный, но довольно улыбающийся, с высунутой в окошко головой и хлопающими на ветру ушами. Ты никогда ни о чем не просишь. Ты просто счастлив, что тебя взяли с собой.

Те, кто никогда не держал собак, ни за что этого не поймут. Мы, люди, вечно лезем из кожи вон, пытаясь чего-то в этой жизни добиться, и только через раз все делаем правильно, как надо. А вам, собакам, до этого нет дела. Вы видите только лучшее, что в нас есть. И щедро заполняете все эти «мог бы», «следовало бы» да «должен бы» своей безоговорочной собачьей любовью.

Вы просто смотрите на нас, словно бы говоря: «А ты вполне даже ничего!»

И видит бог, как это нам необходимо! Уж мне, по крайней мере, точно.

Вот гляжу я сейчас на всех этих замечательных людей в едущем позади DeSoto: на пару индейских мальчишек-беглецов, на недопастора и на женщину, застрявшую меж двумя мирами, – на эту импровизированную семью с вечным призраком посредине, – и у меня едва не разрывается сердце.

Как Карл-Мартин с Лилли могут постоянно сосуществовать с призраком своего сына? Как им вообще удается жить в том доме, где все это произошло?

Кто первым его обнаружил? Может, Карл-Мартин работал у себя в мастерской, а Лилли развешивала во дворе белье? Они оба услышали выстрел и прибежали на звук?

А ты, Боунс? Где тогда был ты? Оставался ли при этом с ним? Или он выпроводил тебя, чтобы ты не стал тому свидетелем?

И что это сделало с твоей собачьей душой? Ведь ты, наверное, каждую ночь спал у него в ногах и был, вероятно, лучшим его другом? Думаю, ты все это чувствуешь и просто прячешь в себе, сознавая, что теперь твоя задача – помочь Лилли с Карлом-Мартином оправиться после беды. Или ты, может быть, всякий раз бегаешь к мастерской, полагая, что должен находиться рядом с тем мальчиком, и гадая, куда он делся?

Для всех сейчас нелегкие времена. Куда ни гляну, я вижу людей, борющихся за свое существование. Некоторые из них так пострадали, что едва в состоянии помочь друг другу. Но все равно не оставляют попыток помощи. Таковы бедняки. Те, что имеют меньше всего, всегда готовы больше всего отдать.

Может быть, все просто сводится к тому, чтобы делать то, что в твоих силах? Помочь индейскому мальчугану вырезать трубку для дедушки. Или уложить двух ребятишек спать в комнате твоего сына и дать им носить его одежду, как это ни разрывает тебе душу.

Вот что вам, собакам, доставляет умиротворение и счастье. Вы не пытаетесь ничего для себя взвешивать. Вы просто видите, что необходимо в данный конкретный момент, и делаете это, стараясь изо всех сил: защищаете тех, кто рядом, искренне делите с людьми их боли и радости, с улыбкой приносите брошенный мячик. Зачем вообще что-то усложнять? Смотрю я сейчас на тебя, сидящего рядом старого пса с ободранными, точно погрызенными ушами, с проступившей кожей на локтях, с вылезающей клочьями шерстью. И единственное, что я сейчас вижу, – это твою улыбку. Искреннюю, простодушную и полную любви. Когда от кого-то исходит столько любви, все прочее уже не имеет значения.

Как жаль, что у нас, людей,