Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Ида сильна в таких вещах. Ее слова всегда сбываются. И то, что она говорит, не является плодами ее собственного разума.

Маленький Леви сидит рядом со мной, крепко держа свой камень. Вид у него такой серьезный, такой торжественный. Уверена, что, когда вырастет, он станет вождем. Он такой наблюдательный. И так умеет прислушиваться к советам.

А малыш Рубен! Он особенный, он, несомненно, из числа избранных. Он такой причудливый и такой неистовый, как будто защищает некую величайшую ценность внутри себя. Интересно, сознает ли он свой дар? И догадывается ли, что ему ниспослано такое?

Я хочу, чтобы в отношении этих мальчиков мы всё сделали правильно. Но я не представляю, что правильно, а что нет. А вот Ида все рассудит верно.

Помню, как однажды, когда я еще была маленькой, мы отправились с ее дедушкой в поле. Были только мы втроем: дедушка, Ида и я. И вдруг мы услышали лошадиные вопли. Мы побежали посмотреть, что случилось. Лошадь запуталась в колючей проволоке и отчаянно билась, пытаясь ее разорвать. Повсюду была кровь. В глазах несчастной – ужас.

– Стойте здесь, – приказал дедушка Иды.

И пошел к лошади. Она дергалась во все стороны, брыкалась. Он тихонько заговорил с ней. Сказал что-то успокаивающее на языке дакота. И лошадь прекратила лягаться. Перестала стенать. Она просто спокойно лежала, даже не шевелясь. Дедушка ласково коснулся ее бока и осторожно, фрагмент за фрагментом, поснимал всю проволоку. Местами приходилось вытягивать прямо из плоти. И все это время он что-то очень тихо говорил лошади. Она лежала, закрыв глаза. Ни разу не шевельнулась. Закончив, дедушка отошел от животного. Смотал проволоку в кучу.

– Не вздумайте это трогать, девочки, – велел он нам. – Даже пальцем. Я предам ее земле, и больше нам не следует об этом вспоминать.

Затем он сказал что-то лошади. Она поднялась на ноги и убежала. И больше мы об этом ни разу не заговаривали.

А еще мне запомнился момент, когда Ида, получив удар столбом, слегла. Я приехала ее навестить. Она просто лежала и дышала еле-еле. И выглядела как покойница. Я расплакалась, не в силах остановиться. Тогда ее дедушка подошел ко мне и обнял.

– Я так расстроилась из-за Иды, – сказала я. – Если бы я там была, я б ее остановила. Я могла бы оттолкнуть ее, когда этот столб падал.

Он прижал меня к себе, погладил по волосам.

– Девочка моя, ты не смогла бы уберечь ее от столба. И никто не смог бы.

– Но почему, дедушка? Как это вообще произошло? Как какой-то ветер может вырвать заборный столб и на кого-то кинуть?

Он взял мое лицо в ладони и поглядел мне в глаза:

– Ты еще очень юная, моя девочка. Тебе еще так много предстоит узнать. Это был вовсе не обычный ветер.

Бремя

Карл-Мартин

Как же хорошо снова катить по дороге на DeSoto! Хорошо и тягостно одновременно. С ним связаны такие сильные воспоминания.

Помнится, поехав как-то навестить старичка-фермера, я в мясницкой лавке по пути увидел на стене листок с объявлением:

DeSoto ‘42 г. Больше не езжу. Обращайтесь к продавцу.

Обрадовавшись, я отправился к его дому. Машина стояла в гараже, плотно заставленная всякими коробками и старой мебелью. Мясник сказал, что, уходя на войну, накрыл его брезентом, рассчитывая, что потом еще поездит. Однако этого не случилось. А теперь они с женой переезжают в новый дом, и он хочет просто избавиться от машины.

Мне казалось, для нас это подарок небес. Мы с Джозефом могли бы заниматься ею вместе. Я мечтал, как мы снимем с DeSoto двигатель, как вместе все дотошно обследуем и вместе его починим, как будем возиться с ним допоздна, пока уже ничего толком не будет видно, и вместе возвращаться домой и ужинать за полночь, обсуждая, что удалось сделать, и намечая планы на следующий день.

Но все это тоже не состоялось. А потому я просто накрыл машину брезентом – как тот старый мясник – и оставил стоять. И мне неважно было, что с ней будет дальше. Мне слишком тяжело было об этом думать. Чертовски тяжело.

Мне сейчас вообще очень многое дается нелегко. Первое, что возникает у меня в сознании, когда я просыпаюсь по утрам, – это образ Джозефа после того, как я прибежал на выстрел. Даже если бы он не был моим сыном, увиденное оставило бы во мне шрам на всю жизнь. Но это был мой сын, и нет на свете более глубокой и непроглядной тьмы, чем та, что поглотила меня в тот момент. Если бы не Лилли, то клянусь, я вышел бы за порог и так и ходил бы по свету, пока не достиг края земли. Омертвев душой, я так бы и остался мертвым навеки, если б не эти два маленьких мальчугана, сидящие сейчас позади меня.

Но эти двое ребят пришли к моему дому, и что-то во мне как будто снова пробудилось к жизни. Душа опять вдохновилась теми идеями, что не посещали меня со времен семинарии. Провидение. Благодать. Искупление. Причем искупление – в наибольшей мере. Ибо именно в этом нуждался я сильнее, чем в чем-либо. В искуплении и исцелении. В возможности справиться с раной, нанесенной мне гибелью Джозефа. Вот какой дар принесли мне эти индейские мальчики.

Если я смогу помочь ребятам в их нелегком пути, то, может быть, мой Джозеф все же умер не напрасно. Это моя самая заветная надежда: что, помогая Рубену и Леви, я смогу получить хоть какое-то искупление и исцеление. Только необходимо найти такой способ им помочь, который вписывается в их индейские обычаи и представления. Вот почему я сразу ухватился за возможность отправить мальчиков в путь. Больше не должно быть таких же Джозефов, застрявших меж двумя мирами.

Но сумеет ли маленький Леви смастерить трубку? Вот уж этого не знаю. Он такой серьезный и решительный мальчишка и так настойчиво стремится стать мужчиной. По мне, так он еще слишком мал, чтобы испытывать столь острую потребность в возмужании, – хотя кто я такой, чтобы подвергать сомнению обычаи лакота, по которым он живет. И, опять же, каким-то образом ему ведь удалось добыть камень!

Как он вообще это сумел? Сотни километров – да еще и с младшим братом на буксире!

И если он смог совершить это путешествие и вернуться с камнем – так почему ж не сможет превратить его в трубку?

Ида наверняка скажет точно. Она-то смыслит в таких вещах.

Я так благодарен