Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова

Вой стал еще громче и страшнее. Он, как лезвие пилы, резал по нервам, не давая распрямиться и поднять голову, а тело сжималось от горя. Будто женщины не умели плакать, а только надрывный вой выходил из их душ. Они бросились поднимать Кунаватнэими, аккуратно посадили ее на траву. Кто-то принес воды, плеснули в лицо.

Увидев Борьку, женщины по очереди начали обнимать его, целовать.

– Сирота ты, сирота! Сколько же горя придется изведать тебе в жизни…

Ничего не понимающий мальчик, сжавшись в комочек, молчал. Он даже не смел плакать. Почему плачут все эти тетеньки и его мама, как всегда, такая чужая и непонятная?

– Сыночек, сиротинушка моя, иди ко мне! Дай я тебя пожалею. Нет теперь у тебя отца! – выплакала наконец-то Ямкурнэ.

При этих словах Кунаватнэими словно очнулась, подняла суровый взгляд на сноху.

– Не трогай ребенка, не сирота он! У дяди он воспитывается, у мужчины, – и заплакала так горько, что завывавшие гости враз смолкли. – Детеночек мой, птенчик мой! Зачем так рано покинул этот мир? Детей своих неоперившихся оставил. Кто же им поможет, перышки неокрепшие выправит? – надрывно плакала Кунаватнэими.

Ларакурнэими обнимала подругу:

– Поплачь, моя хорошая! Пусть выйдут слезы, легче будет!

И Кунаватнэими плакала, потом рыдала, а когда совсем заходилось сердце, выла как волчица.

Четырех крепких, коренастых сыновей оставил после себя Щеман ики. И вот только три сына сидят у изголовья легкой калданки с телом их среднего брата. А на другом берегу речки люди провожают в такой же путь еще двоих рыбаков. Они ушли в иной мир втроем. Потому плач женщин между двух берегов сливался в единый страшный вой.

Ларакурнэими подходила к каждому из сыновей Кунаватнэими, по старшинству отрезая пучок волос. Волосы аккуратно прятала в миниатюрный мешочек, по окружности их голов повязывала кожаную ленточку.

– Думала ли я, что детям моей подруги придется головы траурной лентой обвязывать… – вздохнула Ларакурнэими.

Повязала траурную ленточку Кунаватнэими, детям ее сыновей. Очередь дошла до Борьки и двух его младших братьев и сестер.

– Сиротинушка ты мой! – Ларакурнэими привязала к ноге Борьки траурную ленту из оленьей замши. – Пятьдесят дней будет напоминать эта лента об отце. Хороший он был, добрый, только вот на середине жизни нас покинул. Видимо, не ко всякой женщине со временем приходит мудрость, если довела своего мужа до нескончаемой пьянки да оставила детей без отца, – открыто и без жалости произнесла Ларакурнэими.

Ямкурнэ зло посмотрела в сторону пожилой женщины, но промолчала.

В замшевую ленту Ларакурнэими вдела яркую синюю бусинку. Теперь на лодыжке у Борьки появилась обновка, он с гордостью показывал ее сестренке:

– Видишь, какая красивая у меня веревочка на ноге? У тебя такой нет!

С того момента как не стало сына Ильи, Кеваватими перестала отпускать детей к речке одних. Даже весла перестали им доверять! Когда они переправлялись через речку, бабушка управлялась с рулевым веслом калданки сама.

После смерти Ильи в семье перестали звучать и сказки. По обычаю в семьях во время траура на целый год налагается табу на такие развлечения. И хотя вечерами Питлорэвие с Борькой очень хотелось услышать сказку, взрослые молчали и никак их было не уговорить.

А вскоре в их дом прибыл незнакомый мужчина. Одет как русские, в руке чемоданчик. Навстречу ему выбежала доченька Айэви, Кунаватнэими от удивления выпрямилась у печки. Айэви обнимала мужчину и громко, не стесняясь, плакала. Покатились слезы и у Кунаватнэими.

В этот момент Питлорэвие доила корову: мама оставляла ей не до конца выдоенную спокойную Октябрину, и девочка ежедневно училась сама выжимать оставшееся в вымени молоко. Приподнявшись со скамейки, она глядела на маму и чужого дядю. Ей было неприятно поведение мамы. Мужчина подошел к Питлорэвие, подхватив ее, поднял высоко над головой:

– Моя дочка! Какая большая! – говорил он на русском языке.

Ничего не понимая, девочка вырвалась из рук незнакомого человека. Чужих людей она не любила. В ее окружении всегда были четыре человека: Борька, бабушка, мама, дядя Юхур, и дороже их – никого.

– Бабушка! Зачем этот русский поднял меня так высоко? Мама, забери меня! – плакала девочка. Кунаватнэими хотела отвести внучку подальше от отца с матерью, чтобы успокоить ее, но Айэви сама подхватила дочку на руки и закружилась с ней от счастья.

– Доченька, это твой отец, слышишь, он приехал к нам! – она целовала, успокаивая, обнимала дочку, хотела вновь передать на руки отцу, но Питлорэвие вырвалась.

– Не хочу, чтобы мой папа был русским! – крикнула Питлорэвие и спряталась за спиной бабушки.

– Доченька, – удивилась Айэви, – да какой же он русский, он твой папа. – Потом пристально взглянула на отца своей дочери и наконец-то поняла. Отец Питлорэвие стоял в темном пальто, на голове шляпа, на ногах туфли – все как у русских.

«Бедненький, – мелькнула мысль. – Наверное, на сапоги не было денег. Как по кушеватской дороге-то прошел? Две саймы прошел в туфлях, ноги-то поди промокли».

Айэви потянула отца Питлорэвие в дом – переодеться, и уже бегала от печки к столу. Дочка не откликалась на просьбы мамы подойти к отцу. Прижавшись к бабушке, сидела тихо-тихо.

* * *

Осенью детей увезли в Ялапвош, поселили в интернате, чтобы учиться в нулевом классе. Наряжали перед отъездом так, словно те отправлялись в дальнюю дорогу, хотя школа-интернат была в семи километрах по Оби от деревни. Одежда новенькая, бабушка сшила новенькие суконные чижи для резиновых сапог. В интернате, говорят, нельзя в нюкиваях ходить. На Питлорэвие надели сразу три красивых платья. Недавно дяди подарили отрезы для племянницы, а мама с бабушкой успели смастерить новые. Бабушка вплела в волосы внучки наложенные звонкие накосники. Нарядных, словно из магазина, детей повезли на моторной лодке до соседнего поселка. По приезде в интернат их повели в баню с большой группой ровесников. Баня была большая, светлая, скамеек много-много.

– У нас в кушеватской бане стоят всего две скамейки и одна лампочка, – вспомнила девочка. Здесь, в большой бане, всех детей рассадили на скамеечки. Воспитатели начали стричь им волосы. Кто-то плакал, вырывался из рук женщин. А Питлорэвие молчала: ей надоели волосы, бабушка каждый день вплетала наложенные косы – тяжело голове от них и неудобно бегать. Одно плохо – теперь голова словно пустая и мерзнет.

В тот же день, видимо, в бане, воспитательница заметила привязанную к щиколотке Бори замшевую ниточку с бусинкой.

Вечером у комнаты мальчиков Питлорэвие услышала шум. Кричал Борька. Как будто у него что-то отнимают, но он не дается. Она заметалась по коридору то к