Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Рим, и что любые утраченные или испорченные сокровища будут возмещаться за счет ответственного. Не больше понимания искусства, чем у людей вокруг нас сегодня, ни толики уважения, но они навезли его в Рим тоннами. Так и началось частное коллекционирование, о чем греки и не мечтали. Началось в Риме — а с ним и подделки. Те же позеры, те же дураки, которые покупают вазу, если есть на что, те же люди приходят к Брауну, только в серых жилетах вместо тог, те же люди в Риме, те же люди, те же руки…

— Но вы, значит, вы, если вы так считаете…

— Потому что люди, люди, они доводят нас до того уровня Рима, когда суд мог присудить картину тому, кто владеет доской, а не художнику, который на ней писал. Валентайн стоял с коленями у самого края низкого столика. — Да, когда сгинула Римская республика, сгинуло коллекционирование искусства, пропали подделки. И что потом. Вместо искусства появилась религия, и весь талант пошел на святые мощи. Половина народа их коллекционировала, другая половина — производила. Целый лес Истинных Крестов? Чудесное умножение. Потом Ренессанс, и люди бросили пальцы святых, вернулись к живописи. Его глаза, теперь жесткие и голубые, опустились на сиятельную фигуру в центре столика Семи смертных грехов. — Затейливые, хитрые подделки наподобие этой, добавил он, взмахнув рукой с блеском золота над столиком, отворачиваясь. — Люди! сказал он, глядя на подходящего Ректалла Брауна — Конечно я его презираю.

— Но это не так. Этот столик, он не поддельный.

— Что случилось? требовательно спросил Браун.

— Этот Босх, это не подделка.

— А кто сказал, что подделка? Слушай, Валентайн…

— Слушайте…

— Это ты его так расстроил?

— Слушайте, эта картина Босха, это не подделка.

Бэзил Валентайн опустился в кресло и сжал колено руками. — Нет? спросил он тихо с зарождающейся улыбкой на губах, пожал плечами. — Даже не копия?

— Вот именно, что ни черта.

— Не подделка. Не может быть.

— Почему? спросил их Валентайн. Его глаза уже вернули свою легкожидкую голубизну, благодушное безразличие. — Как я слышал, знаете ли, продолжил он после паузы, — оригинал появился из коллекции ди Брешиа, одной из лучших в Европе, как и, собственно, большинство фламандских примитивов. Старик, граф ди Брешиа, поистратился. Он любил картины, и никто в его семье не посмел бы продать ни одной, даже если бы они знали состояние их финансов. Разумеется, они просто дожидались, когда он умрет, чтобы распродать все. А между тем жили так, как их приучили столетия богатства, смотрели, как картины забирают на очистку, и не задумывались. Когда старый гранд умер, они бросились наперегонки распродавать картины — и обнаружили, что все до одной — копии. Их слали не на очистку, старик их слал, чтобы сделать копию и продать, а возвращались уже копии.

— Вот именно, продать, сказал Браун, — сам только что сказал, продавали оригиналы, и я купил этот. Купил десять-пятнадцать лет назад.

— Где?

— Где? Неважно. Здесь, в Америке. Нашел почти за гроши.

— Коллекция копий тоже разошлась, знаешь ли, сказал Валентайн. — Скоро после скандала, в конце двадцатых. И это…

— Но погодите, послушайте…

— Не расстраивайся так, мальчик мой, сказал Браун, опускаясь в кресло; а Валентайн смотрел через столик все с той же слабой улыбкой на губах.

— Послушайте, это оригинал, правда.

— Не волнуйся так, черт подери мальчик мой…

— Почему ты так уверен? спокойно спросил Валентайн.

— Потому что, послушайте. Как все было, я слышал, где-то это слышал, за границей, да, где-то за границей я слышал, как все было, юнец, юнец, чей отец владел оригиналом, купил его себе, купил у конте ди… Брешиа, и юнец… юнец его скопировал и украл оригинал и вместо него оставил копию, и продал оригинал, продал втайне за… почти за гроши.

— Как интересно, тихо сказал Бэзил Валентайн. Улыбка с его губ пропала, и он наблюдал за трепещущей фигурой напротив, не двигаясь, без выражения на лице.

— Ладно, хватит уже. Пока меня не было, вы уже дошли до новой вещи, которую он сделает?

Разумеется, сказал Валентайн, заговорив с прежним благодушием, с раздражающей ноткой, повернулся к Брауну и продолжил, — Мы решили написать о тебе роман, раз тебя не существует.

Ректалл Браун вздрогнул. Но тут же взял себя в руки, чтобы снять очки и обратить резкий взор на критика. Переходим к делу немедленно, сказал он.

— Брауна не существует, ты со мной согласишься, продолжил Валентайн. — Он страшный сон от переедания. Проекция моего бессознательного. Хотя и довольно живучая, должен признать.

— Богом клянусь, сказал Браун, если не успокоишься и не будешь говорить серьезно…

— Но дорогой мой, я серьезен. В этой комнате существую только я. Вы оба — проекции моего бессознательного, и потому я напишу о вас обоих роман. Вот только не знаю, что делать с тобой, сказал он, поворачиваясь к другому креслу.

— Со мной? Гость почти что улыбнулся Бэзилу Валентайну. — Почему?

— Потому что, мой дорогой друг, никто не знает, что у тебя на уме. А для этого люди и читают романы — чтобы найти проекции собственного бессознательного. Герой должен быть грозно реальным, чтобы убедить их в собственной реальности, в которой они весьма сомневаются. Роман без героя будет в высшей степени отвлекать. Им нужно знать, что у тебя на уме, или, святые небеса, как еще им понять, что ты испытываешь какой-то невероятный конфликт, в чем, в конце концов, и есть долг героя.

— У меня на уме работа.

— Но, дорогой мой друг…

— Черт подери Валентайн, прервал его Браун, — Я чертовски реален, и сейчас…

— Ладно, к работе, к работе. Погоди, я кое-что хотел спросить. Твои собственные картины, ты же делал что-то свое. Нигде, случаем, не завалялись?

— Ну, нет, я… какие были, погибли в пожаре.

— Хорошо. Хорошо. Если бы их кто-то нашел… всего себя не подавить, знаешь ли. Валентайн наблюдал, как поднялась и накренилась над пустым бокалом бутылка бренди.

— Знаю, сказал он, глядя и сам. Его рука несколько дрожала, бутылка позвякивала по стенке бокала.

— Ты поосторожней, мальчик мой, сказал Ректалл Браун, глядя, как он выпивает до дна.

— Прежде чем говорить о деле, сказал Валентайн, — я бы хотел больше знать о твоих методах, ведь то, что я задумал… Например, твердая поверхность. Масло высыхает годами.

— Да, это… найти твердую поверхность, это была одна из худших трудностей. Он наклонился к ним, облокотившись на стол, сжимая одну руку второй, и заговорил быстро, но с усилием. — Я перепробовал все, самые разные… Пытался смешивать краски на промокашке, чтобы она впитала масло, а потом смешать