Распознавания - Уильям Томас Гэддис

с лаком, но все высыхало слишком быстро, понимаете? Высыхало слишком быстро — и уже не изменишь. Пробовал смесь штандоля и формальдегида, но получилось не так, не то, что я хотел. Пробовал лавандовое масло и формальдегид, и так понравилось больше, масло с яичной темперой, и лак. В тех двух картинах Баутса, в них, когда я приготовил холст, то наложил нити на гессо, когда оно еще было сырое, понимаете? узором, который хотел для кракелюра. Потом запек, а когда достал из печи, снял нити, и остался узор. Но самое лучшее, здесь, я применил это здесь, сказал он, показывая на репродукцию ван дер Гуса, все еще раскрытую на столике, — тонкий слой гессо на холсте, раз за разом, и он трескается по собственной воле, из-за атмосферы, изменений, понимаете? Эта картина — целиком яйцо и лавандовое масло, и потом клей, разбавленный клей и лак. Это, это янтарный лак, во время просушки подмалевок из разбавленного клея сжался быстрее лака и растрескал его, понимаете? И капля индийской туши в трещины, и когда она высохла, остались только частички, как грязь, когда пришли эксперты…

— Так, полегче, мальчик мой, присядь, присядь.

— И потом пришли эксперты, понимаете? сказал он и потер рукой глаза, и подбородок, оставив там дрожать широкую улыбку, когда снова потянулся за бутылкой. — Нет проверки, которой они не знают и которую нельзя обойти. Нет. Вот… вот почему я не мог применить тот лаковый медиум, он высох так быстро, что пришлось бы писать слишком быстро, а это невозможно, невозможно писать так быстро и контролировать то… то, что надо контролировать, вы меня понимаете? И рентген бы выявил все резкие мазки, добавил он. Поднял бокал, запрокинул голову, чтобы выпить до дна. — Понимаете, этот… контролировать этот проклятый мир форм и ароматов…

— Присядь, мальчик мой, сказал Ректалл Браун, когда гость отошел от них.

— Но я не рассказывал, после всей работы, всего этого… дуракаваляния. Знаете, какой медиум самый лучший? Так просто, что я не смел и пробовать, вот насколько просто. Яичный белок, та жидкость в нем, что оседает на дно, если взбить белок с пигментами в сухом порошке, и слой чистого белка поверх, и лак, так просто, что ничего не надо, не надо запекать, само по себе красиво трескается, словно прошли годы, сотни лет. И это, это… и потом пришли эксперты, с маленькими флаконами спирта, попробовать растворить свежую краску, но клей… У вас здесь никогда не бывает музыки, да. Никогда, за все это время…

— Вернись и присядь. Мы не можем говорить, когда ты стоишь посреди чертовой комнаты.

— Этот белок, сказал ему Бэзил Валентайн. — Ты так говоришь, словно считаешь его лучшей защитой от дураков.

— Да, правильно, защита от дураков. Защита от дураков, сказал он, возвращаясь к ним.

Го, что надо, Бэзил Валентайн сказал, сложив руки под подбородком. Больше всего нужно бояться дураков. Большинство секретов раскрываются из-за случайностей, очень редко нарочно. Очень редко, повторил он, поднимая взгляд. — Хорошая защита, по-твоему, для ван Эйка?

Браун, кажется, ждал бурную реакцию в ответ на такой вопрос, ведь это, насколько можно было судить по небрежному тону Валентай на, явно был вызов. Но, подняв глаза, увидел лишь пожатие плечами.

— Легко, идеальный медиум для него, для Яна ван Эйка, но его делали так часто…

— Да-да, нетерпеливо перебил Бэзил Валентайн, — плохих подделок Яна ван Эйка наверняка больше, чем всех остальных. А вот Губерт…

— Губерт ван Эйк?

— Это может стать художественным открытием века, если все будет совершенно идеально, подписано и задокументировано.

— Да, да вполне, вполне может быть.

— Если ты справишься…

— Если я справлюсь? Если я справлюсь? сказал он, поднимая голову.

— Сколько? резко спросил Ректалл Браун.

— Целиком зависит от картины. Возможно, столько, сколько ты получил за все остальное вместе взятое.

— Столько! Так какого черта мы валяли дурака с этими…

— Если он справится.

— Если я справлюсь! Конечно справлюсь, сказал гость уже спокойнее, глядя на репродукцию ван дер Гуса. — Но послушайте, у них нет на это права, продолжил он, сминая репродукцию в руке, вырвав из журнала. — У вас нет на это права, сказал он, когда Валентайн положил ладонь на руку Ректалла Брауна.

— На что, мой дорогой друг?

— Это… эти репродукции, у них нет права так распространять картину. Есть только одна, понимаете, только одна. Это… моя картина… есть только одна, и эти репродукции, это дешевые подделки, вот что это такое, рассеиваются везде, и у них нет на это права. Это опошляет все… Это очернение, вот что это такое, моей работы, сказал он, вставая со смятым листом в руке. Бэзил Валентайн вынул тонкую сигарету из губ и холодно произнес. — Подделка — это очернение, сказал он. — Все, что ты делаешь, — очернение художника, которого ты подделываешь.

— Нет. Нет, черт, я… когда я работаю, я… Вы думаете, я подделываю так же, как все остальные? Собираю фрагменты десяти картин в одну, или беру… беру Дюрера и переворачиваю композицию, чтобы человек смотрел направо, а не налево, бороду — с другого портрета, и шляпу, новую шляпу с третьего, чтобы все посмотрели и узнали там Дюрера? Нет, это… распознавания уходят куда глубже, куда дальше, и я… рентген, ультрафиолет и инфракрасный свет, эксперты с их фотомикрографией и… макрофотографией, думаете это всё? Там не все дураки, не просто ищут шляпу или бороду, или знакомый стиль, они смотрят с воспоминаниями, которые… уходят дальше их самих, которые уходят… куда и мои.

— Присядь, мальчик мой.

— И… и любой стук в дверь может быть от инспекторов золота — придут проверять, не скверными ли материалами я пользуюсь, я… Я старший художник в Гильдии, во Фландрии, понимаешь? А если придут и узнают, что я не пользуюсь… золотом, то уничтожат мои скверные материалы и оштрафуют меня, и я… они требуют, чтобы… и этот изощренный ультрамариновый цвет, венецианский ультрамарин я должен нести на одобрение, и красный пигмент, этот кирпично-красный фландрский пигмент… потому что я дал клятву Гильдии — не ради критиков, экспертов или… вас, вы имеете ко мне отношения не больше, чем если б были моими потомками, никакого отношения, и вы… клятва Гильдии, пользоваться чистыми материалами, трудиться пред Богом…

— Этого тебе уже хватит, мальчик мой, сказал Ректалл Браун, потянувшись, слишком поздно, к бутылке бренди. — Тебе нужна твердая рука для работы, столько чертовых крошечных деталей…

Бэзил Валентайн сел, следя за ним.

— Твердая рука! сказал гость, выпил все бренди. — По-вашему, это всё, только твердая рука? Он раскрыл скомканную репродукцию. — Это… эти…