Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Ты склонен слишком упрощать, верно, Браун? Настаиваешь, чтобы мы вернулись в Рим, где, несмотря на все их вульгарные ухищрения, так и не изобрели шантаж — по крайней мере, для него нет названия в римском праве. Они во всем зависели от греков, а у греков, судя по всему, названия для него тоже не было. Нет, потребовались наши скороспелые современные умы, чтобы измыслить столь деликатную связь меж человеческими существами. Можешь считать это обратным шантажом. Видишь ли, если ты не купишь этот клочок бумаги, он будет уничтожен.

— А написать картину без какого-то клочка бумаги он не сможет?

— Сможет. Конечно сможет. Но с ним работа будет безукоризненна. Валентайн помолчал. — Не тот случай, когда можно поскупиться, и ты сам это знаешь.

— Ладно.

— И?

Оба посмотрели через столик. — Я не впервые об этом задумываюсь, сказал гость, глядя на бренди, которое вращал на дне своего бокала. — «Дева» Губерта ван Эйка.

— «Благовещение»,

— Да, сказал он, поднимая стакан. — Разве не изысканный цвет? Цвет шестого неба — гиацинт. Я помню историю, которую мне рассказывал отец, о небесном море. Вместо сказок на ночь он мне читал. То же, что читал сам.

— Так, значит, картина Герберта, сказал, перебивая его, Ректалл Браун.

— Когда я лежал больной в постели, он мне читал Otia Imperialia[110]. Двенадцатый век, Гервасий Тильберийский, когда люди еще могли поверить, что наша атмосфера — это небесное море, море для тех, кто живет над ним. Это история о том, как люди вышли из церкви и увидели, что с неба болтается якорь на веревке. Якорь зацепился за надгробия, и потом они увидели, как по веревке спускается человек, чтобы его отвязать. Но когда он достиг земли, они подошли, а он мертв… Он поднял глаза от бокала на них обоих. — Мертв, словно утонул.

— Ладно, мальчик мой, что-нибудь еще? Тебе нужно что-нибудь еще, чтобы приступить к работе? Пару месяцев назад пришлось купить ему чертовски дорогой электровенчик для взбивания яиц, сказал Браун, повернувшись к Бэзилу Валентайну, который встал со словами, — У меня есть ряд фотографий, укрупненные детали мазков, знаешь ли. Фигуры с первого плана Гентского алтаря, стинкеновская «Мадонна»…

— Или представьте, что небеса и землю соединяет дерево, продолжил гость, когда Валентайн потянулся и взял книгу, которую тот положил перед собой какое-то время назад. — Небо — крыша, с окнами, чтобы падал дождь. Там живут люди, понимаете. И если залезть повыше, можно попасть к ним. Они прямо как вы, сказал он, повернувшись к Ректаллу Брауну.

— Черта с два, сказал Браун, поднимаясь. — Будешь еще говорить об этой картине Герберта, которую будешь делать, или…

— Но я же говорю, сказал он. — Говорю. Он переводил взгляд с одного на другого, с Ректалла Брауна на Бэзила Валентайна, стоявшего над ним. Вид у него был недоуменный. — Кто-то, кто же? сказал, может, нас ловят, как рыбу?

— Идем, мой дорогой друг. Я собираюсь в Даунтаун{153}, могу подвезти.

— Или семь небес арабов, сказал он решительно, складывая полусферу одной ладонью, дрожавшей, когда он протянул ее перед собой. — Изумруд, белое серебро, белый жемчуг, потом рубин, потом золото, красное золото, а потом желтый гиацинт, и седьмое — сияющий свет…

Ректалл Браун посмотрел на сигару. Она горела косо. — Вы гляньте на эту чертовщину, пробормотал он. — Вот как сейчас делают сигары. И сейчас все у нас так, сказал он и бросил ее в камин. — Все, кроме него, добавил он и, подойдя, положил ему руку на плечо, когда тот вставал.

— Та ваза, сказал он, показывая на стеклянную витрину.

— Это не фальшивка, настоящая. Ранняя голландская керамика.

— Можно взять? На пару недель.

— На что она тебе, она чертовских денег стоит, сказал Браун.

— Лилии…

— Лилии, они тоже дорогие, продолжил Браун, медленно подводя его к двери. — Фуллер раньше приносил их охапками, все на проволоке Мне они не нравились, мутило от их вида. Я велел ему прекратить. Да никому не нравятся лилии, не можешь, что ли, взять какой-нибудь другой цветок?

— В «Благовещении»…

С одной стороны за ними следовала собака, с другой — Бэзил Валентайн.

— Те маленькие дубовые рамы, их тогда покажу в другой раз, которые с бархатом внутри.

Бэзил Валентайн протянул книгу, которую взял со столика у камина. — Твой Торо?

— Что… это да, я…

— Едва ли чтение пятнадцатого века. Впрочем, боюсь, сам я забрался далеко в другом направлении. Валентайн поднял книгу, лежавшую у его пальто. — Дорогой Тертуллиан, пробормотал он. — И, полагаю, в этот Сочельник ты проведешь свое обычное вульгарное сборище, Браун?

— Я на них обстряпываю больше дел, чем за месяц в офисе. Так эта твоя нынешняя картина, продолжил он, отворачиваясь, — как только закончишь, звони, я за ней пришлю. И поосторожней с вазой. Чертовски хороший будет аукцион, сказал он Валентайну. — Помнишь ту софу в стиле королевы Анны наверху? Там замечательной инкрустации хватило на две софы и два кресла, и в каждом — кусочек оригинала. Заявит какой умник, что это фальшивка, а ты возьми и покажи ему оригинальную часть.

— Прямо как Осирис, сказал Бэзил Валентайн, надевая пальто.

— Это что?

— Осириса разрубили на четырнадцать частей, а потом Изида собрала его тело четырнадцать раз, и в каждом была одна изначальная часть.

— Как у святого?

Бэзил Валентайн улыбнулся, приподнимая пальто за лацканы, чтобы поправить. — В точности, мой дорогой друг.

Ректалл Браун достал из кармана блокнот из свиной кожи. — Стеклянная посуда, пробормотал он, — для этого аукциона. У меня есть прекрасный сервиз, полежал в навозной куче в деревне, навоз придает красивый переливчатый эффект, как в мыльных пузырях, который есть у старинного стекла. Этому меня научил один макаронник.

— Italia irredenta[111]. Бэзил Валентайн наклонился за шляпой. — Та умелая итальянская рука, сказал он устало, — что научила нас делать антиквариат, причиняя всевозможные унижения и вред красивым вещам. Он двинулся к входной двери.

Браун сунул блокнот обратно в карман. — Осторожней там с вазой, пробормотал он. — И не забывай, что я тебе говорил. Он кивнул. — Берегись его.

— Вы… лучше бы вы не говорили то, что сказали, ответил гость, когда Браун положил руку с бриллиантами ему на плечо. — О ней.

— О ком?

— О ней. Об Эсме.

— Брось, мальчик мой. Она хорошая натурщица?

— Да, да, она… но почему она может сидеть три часа без движения?

— Только никаких следов уколов на руке Благовещения.

— Но вы…

— Она ничего собой, мальчик мой, я сам знаю. Но смотри, чтобы это не мешало твоей работе. Ничему не