Распознавания - Уильям Томас Гэддис

историки искусства и критики говорят о каждом объекте и… у всего своя форма и плотность, и… свой собственный характер во фламандской живописи, но это и всё? Знаете, почему всё это работает? Потому что они во всем находили Господа. Не было ничего, что не хранил бы Господь, и потому это… и потому в картине каждая деталь отражает… заботу Господа о самых малозначительных вещах в жизни, обо всем, потому что Господь тогда не расслаблялся ни на мгновение, и художник тоже не мог. Вы видите здесь перспективу? потребовал он ответа, сунув им скомканную репродукцию. — Ее нет. Нет единой перспективы, как объектива камеры, через который мы сейчас все смотрим и называем реализмом, а есть… я могу сделать пять, шесть или десять… фламандский художник, если хотел, брал двадцать перспектив, и даже маленькую картину не охватить единым взглядом, своей жалкой парой глаз, как можно с фотографией, как можно с картиной, когда она… когда она вырождается, начинает осознавать, что на нее смотрят.

Ректалл Браун встал, подошел к нему.

— Как всё сегодня осознает, что на него смотрят, смотрят другие, но не Господь, а только так можно обрести собственную форму и собственный характер, и… и форму и запах, когда смотрит Господь.

Ректалл Браун стоял за ним, с тяжелой голой рукой на его плече.

— Значит, когда ты работаешь, это твоя работа, сказал Бэзил Валентайн. — А когда ставишь подпись?

— Оставь его в покое, черт подери, Валентайн, он…

— Да, когда я ставлю подпись, сказал он, снова роняя голову, — это меняет все, когда я ставлю подпись и… теряю ее.

— Тогда и возникает скверна, так, мой дорогой друг? Бэзил Валентайн с улыбкой встал. Закурил. — Это единственное, за что тебя могут судить, знаешь ли, если поймают. Подделка подписи. Закону плевать на картину. За ними Господь не смотрит. Он положил руку на другое плечо, руку с золотой печаткой, и его глаза встретились с брауновскими. Их жидкая голубизна словно замерзла и пронзила лишенные центра озера за толстыми линзами, погрузилась в них, когда Ректалл Браун сказал, — Отпусти его.

Так они стояли несколько секунд, и в каждой содержалось мгновение, когда один мог оторвать гостя от другого; пока гость сам не отступил и не сказал, — Знаю. Знаю.

Тогда Бэзил Валентайн пожал плечами и сделал несколько непринужденных шагов обратно к креслу. — Тебя премного заботит твоя собственная оригинальность, верно, сказал он, стоя за креслом к ним лицом.

— Оригинальность! Нет, я не, я…

— Брось, мой дорогой друг, еще как. Но ее правда нужно выкинуть из головы — либо же отдаться ей и наслаждаться. Все остальные ныне так и делают. Браун не успевает отбиваться от исков за плагиат, верно, Браун? Вот видишь? Для него это само собой разумеется. Он окружен бездарностями, как и все мы. Оригинальность — прием, которым бездарности поражают других бездарностей и защищаются от одаренных…

— Валентайн, в последний раз тебя…

— Большинство оригиналов вынуждены посвящать все свое время плагиату. Их единственная трудность: если у них самих есть искра остроумия или мудрости, их не признают. Проклятье ума. Погоди ты. Браун. Стой. Стой, где стоишь, и расслабься на секунду. Нам еще нужно обсудить дело. Ему нужно говорить или он расклеится — не это ли ты мне сам говорил перед его приходом? Ну так пусть говорит, он сказал немало интересного. Но не давай ему говорить самому с собой, он только это и делает, только это и делает, когда говорит с тобой, а ты не слушаешь, он же знает, что ты не слушаешь. Так пусть говорит, но слушай его. Может, ничего умного он и не скажет, но какая разница. Большинство людей умны, потому что не умеют быть честными. Он помолчал. — Прошу, мой дорогой друг. Если ничего не скажешь, я не смогу найти тебе место в романе — в том, где Браун господствует монументально, потому что все думают, что он честен, потому что не умеет быть умным.

Ректалл Браун двинулся на него; но, когда голос Бэзила Валентайна повысился, остановился у кувшина с коктейлем «Мартини» и принялся внимательно следить за критиком. На виске Валентайна выступала вена, и он поднял руку, чтобы кончиками пальцев убедиться в ее наличии, — машинальный жест, словно когда-то он так прижимал ее обратно. Он коснулся вены, но провел рукой до затылка, где разгладил слишком длинные кончики волос. — Да, будет господствовать монументально, сказал Валентайн, — Тот портрет, добавил он, махнув на него рукой, — знаешь, зачем он его держит? Чтобы очеловечить себя, как всегда очеловечивает свидетельство юности, пусть даже чудовищное.

Бэзил Валентайн следил за собеседниками. Когда ни тот, ни другой не заговорили, он выпрямился и прошел по комнате, глядя под ноги, к низкой кафедре, где повернулся и сел, прислонившись к ней, барабаня длинными пальцами по резным дубовым листьям.

— «Вновь голубой день», а? сказал он, глядя мимо Брауна, на прикованные к нему, охваченные лихорадкой глаза. — «Вновь голубой день», повторил он. И потом, — Браун говорит, у тебя есть другое «я». О, не переживай, это не так уж необычно, знаешь ли, вполне обычно. Что там, даже у Брауна есть. Вот почему он порой пьет без меры, чтобы подкрасться к нему и схватить. Попомни мои слова, однажды он подберется слишком близко — и тогда оно развернется и сломает ему шею. Валентайн взял бутылку виски. — А слышал, как Браун говорит о портретах, которые продает? Портреты блондинов с мощными подбородками из девятнадцатого века, которые он продает вдесятеро дороже, по его словам, сомнительным евреям, которым нужны хорошие предки, сказал Валентайн, наливая виски в бокал. Снова прислонился к кафедре, закинул ногу на ногу, и она слегка покачнулась под перезвон бутылок, словно далеких колоколов. — Ради той же цели, знаешь ли. И они сами в это верят, когда портреты провисят подольше, общий предок их вульгарных «я», которые знают все остальные, но это другое… прекрасное «я», оно… может больше, чем они, договорил Валентайн, взбалтывая виски на дне тамблера.

Посреди обюссоновского ковра вылизывалась собака. Это был единственный звук. Затем критик поставил бокал. — Где ты его держишь, Браун? требовательно спросил он, глядя на них, на стены, на балкон.

Ректалл Браун вернулся в свое кресло. Посмотрел на человека, которого его махина больше не отделяла от Бэзила Валентайна. — Присядь, мальчик мой, сказал он, потом резко — Валентайну, — Ты еще куда собрался?

— Просто помою руки, если никто не против.

Ректалл Браун достал сигару. Развернул, срезал кончик карманным ножиком, сунул в неровные зубы, закурил. Взмахом затушил