Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

После долгого молчания, после томительной паузы, Лукреция наконец заговорила – то ли чтобы услышать собственный голос, то ли в поисках земного, осязаемого свидетельства только что пережитого. Будто одно-единственное слово могло стать пропуском в реальность, где их чувство имело право на существование.

На этом она настаивала.

– Поклянись, что будешь любить только меня, – прошептала.

– Клянусь, – заверил он.

Лоренцо не нужно было раздумывать. С Лукрецией все было просто и восхитительно. Она безошибочно угадывала его желания. Второй такой не существовало – он знал это наверняка. Рядом с ней его охватывало то же благоговение и благодарность, что при виде ночного неба, ослепляющего сиянием звезд. Конечно, настолько очевидная, почти наглая любовь пугала. Но страх был роскошью, которую он мог и хотел себе позволить. Когда придет время, он не раздумывая поступит должным образом. Оградит Лукрецию от нападок.

Безопасность возлюбленной – единственное, что действительно имеет значение.

– Даже когда появится Клариче? – В ее словах прозвучал легкий вызов.

– Клянусь, – твердо ответил он.

– И ты будешь любить меня, когда я состарюсь? – Голос слегка дрогнул. – Когда мои волосы поседеют, а кожа станет похожа на пергамент…

– Да, и тогда. И даже сильнее.

– И будешь готов защитить меня, если понадобится?

– Да, обещаю.

– О большем я и не прошу, Лоренцо. Но знаю наверняка: этому не бывать. Сегодня ты даешь обещания, даже клянешься, но кто ведает, каким ты станешь завтра? Сейчас эта комната кажется тебе раем, но вскоре станет тесной и пустой. А я – всего лишь одной из многочисленных женщин, что были в твоей жизни. Такова наша участь.

Он сжал лицо Лукреции в ладонях, и голос стал твердым:

– Не смей так говорить – даже в шутку!

Полная горечи улыбка коснулась ее губ.

– Тебе суждено стать владыкой Флоренции, Лоренцо. Скоро весь город падет к твоим ногам, преклонится ниже, чем сейчас. Тебе предстоит вкусить власть – настоящую, грязную, порождающую страдания и кровь. Сразиться с беспощадными врагами. Идти на сделки с совестью ради блага твоего народа и земли. И что тогда? Вспомнишь ли ты обо мне, когда сердце окажется в каменных тисках, а руки – запятнаны кровью? Когда война станет единственным доводом, потому что не будет иного способа защитить то, во что ты веришь, от подлых набегов мелких людишек, жадных до власти и грабежа.

– Со мной останется твоя любовь, – ответил Лоренцо без колебаний, ибо глубоко верил в силу этого чувства и знал, что оно не угаснет, какие бы испытания ни готовила им судьба. – Мы так поглощены зовом дня сегодняшнего, что быстро забываем о том, что прошло. А ведь то, что связывает нас, – не мимолетное наваждение: как часто настоящее застилает глаза, заставляя забыть прекрасные мгновения в прошлом, те порывы души, что побуждали нас стать лучше. Я сохраню твою любовь в тайнике своей души и никому не позволю заглянуть туда – она будет принадлежать только мне. Я буду лелеять ее, как мать лелеет дитя: и в дни радости, и в дни скорби. Эта любовь обернется силой и мукой, принесет радость и горечь, но останется живой и незабываемой.

Лукреция подняла голову. Слезы высохли.

– Как прекрасны твои слова, – голос ее дрожал. – О, если бы они могли превратиться в реальность…

– Это зависит лишь от нас, Лукреция. От нас двоих и ни от кого больше. Что бы ни случилось – если мы останемся верны своим принципам и чувствам, наша любовь выживет. В случае потери – вина ляжет только на нас. Но даже мгновения такой любви стоят целой жизни. И за одно это я благодарен судьбе.

Лукреция долго смотрела в его глаза – темные, как ночь, но сиявшие внутренним светом.

Затем слезы вновь потекли по ее щекам.

Она слишком хорошо усвоила горькую истину: все прекрасное в этом мире мимолетно.

Апрель 1469

6. Музыка

Столы ломились от яств. Придворные служители по части трапез неусыпно следили, чтобы блюда оставались в изобилии и были должным образом расставлены: буфетчики, распорядители кухни, резчики мяса и виночерпии сновали туда-сюда: одни разделывали сочную говядину и дичь, другие откупоривали вина и наполняли кубки, третьи укладывали на тарелки щедрые ломти пирогов и запеканок или указывали на горы фруктов для услады взора и нёба, дабы не потеряться в вихре ароматов и вкусов. Не говоря уже о сладостях, выпечке и красочной россыпи цукатов – последние Лоренцо велел приготовить специально для матери лучшим флорентийским кондитерам.

Этот пир – лишь один из тех, что Лоренцо устраивал в палаццо Медичи на Виа Ларга в течение года, – собирал лучшие умы и богатейших граждан Флоренции.

К первым, безусловно, можно было причислить Марсилио Фичино, который в тот день, как часто случалось, облачился в красное одеяние. Невысокий, худощавый, но крепкого сложения, он в своей простоте и сдержанности воплощал ясность ума и гармонию человека, посвятившего себя любви к знанию. За ним числилось множество заслуг, и не последней среди них была работа над переводами – без преувеличения, основополагающими для всего западного мира, включая тексты Гермеса Трисмегиста и Платона.

Ко вторым, вне всяких сомнений, принадлежал Франческо де Пацци – его семья переживала, возможно, самый головокружительный взлет во Флоренции и, казалось, не ведала преград. Облаченный в черный – неизменно предпочитаемый цвет – бархат, он проявлял чрезмерную напористость, всегда готовый ответить на вызов, даже когда его никто не бросал. Надменность, порожденная богатством и подкрепленная необузданным темпераментом, проявлялась в вызывающей, преувеличенной, порой вульгарной манере поведения. Но именно она, подобно ярким вспышкам молний, лучше всяких слов говорила о грозе, что надвигалась на Флоренцию.

Лоренцо и Джулиано вовсе не опасались могущества Пацци. Пусть те и принадлежали к знатному и богатому роду, были умны и, несомненно, удачливы, но так и оставались на заднем плане, пусть и позолоченном, который никогда не станет авансценой.

Франческо же, хоть и пытался обуздывать свои порывы и переменчивый нрав, особой симпатии к хозяевам дома явно не питал. Его мрачные глаза – черные, как смоль, – пронзали зал за залом, словно посредством взгляда Пацци собирал крупицы полезной информации, которую можно было обратить против Лоренцо и Джулиано.

Залы палаццо Медичи наполнили знатные господа и блистательные дамы, каждый пытался продемонстрировать либо свое положение, либо очарование, как того требовали приличия. И вдруг все это великолепие – искусственные улыбки, роскошные наряды, мерцание свечей – померкло, утратило прежние силу и блеск. Произошло это в тот момент, когда до Лоренцо долетели таинственные звуки.

Нежнейшая