Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

благородство, дарованные не титулами или родословной, а самой природой – гордой и дикой. И потому, с помощью голубизны ее легкой и простой гамурры, Леонардо намеревался сыграть на контрасте, на соединении двух различных стихий. Свет, заливающий пространство, позволял передать гармонию, рожденную в столкновении противоположностей – разума и чувства.

Улыбнулся – замысел удавался.

Холст оживал, и ему нравилось то, что проступало на полотне.

Леонардо всегда любил работать с зелеными и голубыми оттенками, но обожал и темные тона, и особенно – естественный, насыщенный, теплый цвет кожи.

Огонь и лед, свет и тень: он доведет этот дуализм до крайности, не допуская полутонов. Кисть скользила по холсту, пытаясь уловить дух этой женщины и передать его предельно правдиво. В ней чувствовалось что-то особенное и близкое ему – страстность, чуждая покорности и условностям. Ведь и сам он был человеком, никогда не доверявшим ни тому, ни другому.

И тут он осознал всю прозорливость Лоренцо, настоявшего на этой встрече. Не отрывая взгляда от величественной красоты Лукреции, Леонардо поражался, насколько тонкой была интуиция друга – словно тот обладал даром заглядывать в души людей.

Да, недооценил Лоренцо, – признался себе. Отныне будет доверять ему больше. Не то чтобы прежде не ценил – ведь всем, что имел, и славой, и заказами, был обязан лишь его щедрости и проницательности. Но сейчас с горечью обнаружил собственный просчет: слишком полагался на себя.

Сознавал свою неординарность, хотя всячески избегал высокомерия. Но та же самоуверенность порой играла против него: ему казалось, будто окружающие вечно заняты делами политического характера. Лоренцо же, обладая многочисленными достоинствами, черпал силы из другого источника – способности видеть сложность человеческой натуры.

Леонардо радовался, наблюдая, как проступают точные линии портрета Лукреции, и в то же время ощущая легкую тревогу за Лоренцо.

До каких высот способен подняться человек, наделенный столь исключительным даром?

Декабрь 1469

9. Наследие Медичи

Наступала зима. В тот год, казалось, осень, отказавшись приходить, уступила дорогу пронизывающему холоду. Сама природа, отвергнув мягкость межсезонья, собралась разделить с Лоренцо скорбь после смерти отца Пьеро.

Палаццо Медичи застыло в ледяном безмолвии, с утратой главы семейства все вокруг утратило жизненную силу и померкло: краски на полотнах потускнели, свечи перестали сверкать, сад стоял обнаженный и скорбный. А когда пошел снег, его белая пелена затянула ледяной завесой и человеческие души.

Лоренцо сидел перед камином. Пламя бушевало, но зал оставался холодным. Уже несколько дней он не мог ничего есть. Горе повергло семью в уныние – настолько, что каждый теперь нес свою боль в одиночестве.

Лукреция, его мать, заперлась в своих покоях и не показывалась уже три дня, Лоренцо велел служанкам не спускать с нее глаз, опасаясь, как бы она не совершила чего-нибудь непоправимого.

Джулиано искал утешения в книгах, Клариче – в молитве.

Бабушка Контессина удалилась в Кареджи, где часами блуждала по парку, возвращаясь мыслями к ушедшему из жизни сыну.

Горе разобщило их, и теперь каждый в одиночку пытался собрать осколки своей жизни, – жизни без Пьеро.

С уходом отца осталась невосполнимая пустота. Его, доброго и мудрого человека, образованного, ценителя искусства, щедрого покровителя художников, любили все. Даже имея серьезных противников в годы своего правления, он сумел сохранить и укрепить власть Медичи во Флоренции.

Теперь же образовавшаяся брешь во власти вынуждала Лоренцо принять на себя бремя ответственности.

Он знал, что час пробьет, но до тех пор пользовался выгодой своего положения: его считали главой Флоренции, хотя по факту он им не являлся. Пока это было лишь обещанием, надеждой, иллюзией власти, существовавшей в теории, но еще не превратившейся в реальность.

Пугала не только неизбежность вступления во власть, но и необходимость действовать, постоянно оправдывая ожидания.

Сможет ли он соответствовать той роли, что ему уготована?

Справится ли без мудрых наставлений отца, научившего его многому благодаря своим доброте и терпению? Лоренцо понимал, что его пример был удивительным и неповторимым. Сам он всем обязан отцу. Отцу и матери, конечно, но теперь Пьеро не стало, и сама мысль, что он больше никогда не услышит его твердого, живого и полного энтузиазма голоса, повергала Лоренцо в отчаяние.

Он смотрел на яркое пламя, на багровые языки огня, так и не согревшие зал. Тепла было недостаточно. Неужели и с ним произойдет то же самое и он окажется несостоятельным? И главное – действительно ли это та будущность, о которой он мечтал? Стать повелителем Флоренции, отвергнув все остальное? Он так любит Лукрецию Донати. В глубине души ему просто хотелось бежать с ней… осквернив память об отце и запятнав честь семьи. Нет, подобные мысли – чистое безумие, жалкая игра воображения, позволявшие хоть ненадолго сохранить иллюзию собственной свободы.

И разве не поклялся он защищать Лукрецию? И ради этого дал обет избегать с ней встреч – несмотря на то что ее отсутствие разъедало душу.

Когда слуги доложили о посетителях, Лоренцо понял: теперь и этот последний клочок мечты будет разорван. Окончательно.

В зал вошли Джентиле де Бекки и Антонио Пуччи – оба давние друзья и верные союзники Медичи. Джентиле, бывший наставник Лоренцо, не раз направлял его в трудных решениях; Антонио же был сыном Пуччо Пуччи, того самого, что стоял плечом к плечу с дедом Козимо и его братом Лоренцо, когда их изгнали из Флоренции и сослали сначала в Падую, а затем в Венецию.

Джентиле, как всегда, безупречен и элегантен: дублет цвета жженой умбры и широкий плащ того же оттенка, скрепленный роскошной алмазной брошью. Голову его покрывал зеленый берет из бархата. Антонио одет сдержанно – в строгий жемчужно-серый наряд.

Понимая всю тяжесть страданий Лоренцо, Джентиле тем не менее твердо намеревался исполнить свой долг.

– Мой дорогой, любимый Лоренцо, – промолвил он, – знаю, что вы понесли невосполнимую утрату. Понимаю ваше состояние в эти дни, полные горечи и глубокой печали.

– Вы и представить не можете насколько… – тихо отозвался молодой Медичи.

– Но в то же время, – подхватил Джентиле де Бекки, не тратя время на церемонии, – разве найдется во Флоренции кто-нибудь, кто станет отрицать, что вы нужны городу? Особенно сейчас. Более того – я передаю вам мольбы первых лиц Флоренции: ваших союзников, соратников вашего отца и, прежде него, мессера Козимо. Примите то, что ваше по праву – ни больше ни меньше: руководство партией Медичи и бразды правления Флоренцией.

– Да, мой господин, вся Флоренция ждет этого, – поддержал Антонио Пуччи. – Пусть это покажется и преждевременным, и не совсем уместным, но мы пришли просить вас принять