Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Поэтому не могло быть и речи о снисхождении к такому человеку, как Бернардо Нарди.

Проявить милость значило признать собственную слабость и позволить впредь кому угодно бросать вызов флорентийской власти.

А это недопустимо.

Лоренцо не испытывал ни малейшей радости, вынося смертный приговор, но понимал: народ сам требовал этого уже несколько дней – с тех пор, как Бернардо оказался в тюрьме Дворца подесты.

Теперь он не мог уклониться от этой обязанности.

Более того, не имел права оставаться в стороне. Он должен присутствовать. Без оправданий. Именно так и поступил.

Посреди двора, окруженного портиками, чьи своды умножали ужас предстоящего, возвышалась виселица. Шесть петель бессильно свисали с перекладины, а внизу, в центре помоста, среди множества незамысловатых табуретов, лежала грубо отесанная плаха.

Палач в черном плаще, украшенном стальными заклепками, с капюшоном, скрывавшим лицо, стоял, опираясь на длинное топорище. Его высокие коричневые сапоги, забрызганные грязью, доходили до колен. Широкая заостренная лопасть топора поблескивала, отражая редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь пелену туч.

Лоренцо наблюдал с балкона за этой воронкой ада. Вместе с членами уголовной магистратуры из Совета Восьми ждал, когда приведут узника.

Толпа – зажиточные горожане, чернь и даже знать – гудела в ожидании. Приглушенный ропот напоминал зловещее бульканье котла, красного от пламени и черного от угля, в котором дьявол оставил томиться протухшее мясное рагу.

Это было чудовищное зрелище, но честное и справедливое – вот что значило распоряжаться властью. И если Лоренцо не готов пройти через такое испытание, как смеет он претендовать на управление, да еще таким городом, как Флоренция?

Словно отгоняя тревожные мысли, Лоренцо потряс головой.

На самом деле он ощущал куда больше спокойствия, чем готов был признать. В конце концов, Бернардо сам избрал свою судьбу и винить мог только себя.

А Лоренцо следовало воспользоваться случаем, чтобы укрепить свою власть. Он не собирался менять республику, открыто превращая ее в синьорию, но все должны были знать: решающее слово здесь принадлежит ему.

Официальные институты власти, разумеется, сохранялись – как при деде и отце. Но было бы лицемерием утверждать, что политические решения теперь не зависели от людей и преданных сторонников Лоренцо.

Он намеревался придерживаться той же сдержанной и непритязательной роли, что Козимо и Пьеро, – но лишь внешне. Внутри же пылал настоящий огонь амбиций, который терзал его, но, будучи обузданным, мог стать мощным оружием, способным сокрушить врагов.

И Лоренцо не собирался его гасить – напротив, его следовало подпитывать и усиливать.

Теперь все прояснилось: минутная растерянность была лишь следствием выбора, который ему предстояло сделать, и пути, на который он вступал.

С этой минуты Лоренцо поклялся: больше никакого страха. Он будет брать на себя ответственность, встречать любые испытания, с которыми столкнет его жизнь, чтобы умножать престиж, честь и могущество своего рода.

Окончательно утвердившись в этом решении, он поднял руку, подавая страже знак вывести Бернардо.

11. Семейная иерархия

Клариче кипела от ярости. С тех пор как она поселилась в этом доме, ей приходилось терпеть всевозможные оскорбления и унижения. Прежде всего – от мужа, любившего другую женщину, к которой он воспылал страстью еще до того, как Клариче приехала во Флоренцию.

Лоренцо даже не пытался скрывать свои чувства. Это не мешало ему исполнять супружеские обязанности, но его постоянное внимание к Лукреции стало для Клариче невыносимым. День за днем эта медленная пытка разъедала ее изнутри.

И главное – она не знала, как противостоять их страсти.

Взглянув на свое отражение в зеркале туалетного столика, Клариче разрыдалась. Ногти заскребли по полированному дереву. Гнев наполнял ее, словно яд, подмешанный в чашу. И чем сильнее бушевала ярость, тем острее ощущались беспомощность и горечь, готовые поглотить ее. Хотелось разорвать нарядное платье или исцарапать лицо, – и это случалось не впервые.

Руки ее покрывали порезы – так Клариче пыталась унять отчаяние, пожиравшее ее днями. Это казалось единственным способом искупить собственную беспомощность, неспособность удержать мужа. Не раз она пыталась – и даже с определенным успехом – полностью погрузиться в молитвы.

Но, несмотря на самообман и все уговоры, к которым Клариче упорно прибегала, ничего не приносило желанного облегчения.

Да, она могла бы завести любовника. Но другие мужчины ее не интересовали. Ей был нужен только Лоренцо – и все же никак не удавалось приглянуться ему так, как хотелось, завладеть им, как это было жизненно необходимо.

Даже теперь, когда он, казалось, стал реже встречаться с Лукрецией, его мысли и письма по-прежнему были обращены к ней. Мария, самая преданная из фрейлин Клариче, умело следила за ними и обо всем докладывала хозяйке, разжигая в душе тот мучительный огонь, что лишал сна, покоя, воли к жизни.

И тогда Клариче решилась на встречу с Лукрецией Торнабуони, свекровью, чтобы поставить ее перед фактом: положение стало невыносимым. Она Орсини и не потерпит подобных оскорблений. При необходимости Клариче готова была без малейших колебаний воспользоваться именем своего рода.

В сущности, все эти Медичи, кичившиеся роскошью и властью, всего лишь нувориши – разбогатевшие суконщики из Муджелло, сколотившие состояние на банковских делах, но неспособные похвастаться ни знатностью, ни древностью рода.

Клариче резко поднялась, покинула свои покои и направилась в апартаменты Лукреции.

Явилась без объявления, рассчитывая застать свекровь врасплох – или, по крайней мере, увидеть на ее лице удивление.

Когда та провела ее в небольшой будуар, служивший передними покоями, держа в руках лампу, отбрасывающую тусклый красноватый свет на стены, Клариче уже была готова излить всю накопившуюся за месяцы горечь и подавленную злость.

Так и поступила: даже не присев, осталась стоять посреди комнаты, извергая слова, выплескивая все, что наболело.

– Устала я, госпожа. Устала терпеть. Устала, что со мной обращаются как с бездушной тенью, лишенной страсти. Не я искала этого брака, и пусть слова мои не имеют веса – знайте: я более не намерена мириться с поведением вашего сына. Каждый день он позорит и унижает меня. И, смею заметить, такое поведение недостойно того, кто именуется правителем Флоренции!

В мерцающем свете лампы Клариче показалось, что по губам свекрови пробежала улыбка. Хотелось бы ошибаться. Лукреция опустилась в кресло. Она не раздвинула занавески, чтобы впустить мягкий свет уходящего дня, а намеренно осталась в тени, позволяя скудному отблеску лампы оттенять двусмысленность ее взгляда.

После долгого молчания наконец заговорила:

– Дорогая моя, я слушала вас с должным вниманием и уразумела сказанное. Но