Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

лишь издали взирать на сияние власти, но никогда – коснуться его. Под покровительством Риарио ты сможешь преодолеть сословные барьеры и подняться на вершину социальной пирамиды. В этом я уверена. Когда-то я сполна вкусила нищеты и лишений – таких, что тебе и не снились, – и нет в мире муки страшнее. Не для того я растила сына.

– Матушка, вы – свет мой во тьме, путеводная звезда. Любовь ваша – моя опора и утешение, она поддерживает меня, и я без колебаний последую вашим советам. Как вам известно, несколько месяцев назад Джироламо поручил мне прощупать архиепископа Флоренции, Джованни де Диотисальви Нерони, ведь если кто и готов сражаться с Медичи, так это он.

– Ну и? – Лаура приподняла бровь, нетерпеливо ожидая подробностей.

– Что ж, если вкратце: после провала Нерони и Питти теперь именно Пацци всеми силами стремятся положить конец Медичи. Франческо, без сомнения, наиболее подходящая кандидатура – вспыльчивый, способный на безумную ярость. Он обладает всеми качествами, чтобы возглавить мятеж, однако время еще не настало. С одной стороны, архиепископ полагает, что после сговора Содерини и Нерони против Пьеро де Медичи дьявольское племя не смыкает глаз и прислушивается к каждому шороху, с другой – Пацци пока не настолько сильны, чтобы вызвать серьезную обеспокоенность владык Флоренции.

– Досадно! Ведь сейчас они уязвимы как никогда: Пьеро изъеден подагрой, а Лоренцо – всего лишь мальчишка, движимый ненасытными амбициями. Самое время нанести удар.

– Я лишь передаю вам мнение архиепископа Флоренции. Медичи, чувствуя угрозу, засели в своем дворце, как в крепости. Лоренцо окружен стражей и действует с величайшей осмотрительностью. А его мать, Лукреция Торнабуони, устроила ему брак с Клариче и так сумела укрепить положение за счет союза с Орсини.

– Проклятая змея! – Лицо Лауры, по-прежнему привлекательное, запылало гневом.

– Вы – бесподобны. Я люблю вас так, как не смогу полюбить ни одну женщину, – произнес Людовико, словно вспыхнувший материнский гнев разжег в нем страсть, неподобающую сыну.

– Полно пустых слов, – горько усмехнулась она. – Видел бы ты меня в годы службы при Ринальдо Альбицци, или позднее, когда я читала «Триумфы» герцогу Миланскому Филиппо Марии Висконти. Вот тогда я действительно была неотразима.

– Для меня вы по-прежнему необычайно привлекательны и обворожительны. – Глаза Людовико сияли от восхищения, но в глубине таилось нечто смутное и сладострастное. Он боготворил мать, был безусловно ею пленен. В ней усматривал то, что будоражило его чувства и подчиняло волю до такой степени, что он готов был защищать, оберегать и мстить за нее, если понадобится. Преданность его не знала границ.

Лаура сознавала это и, ощущая свою власть над сыном, не смогла сдержать порыв нежности, выходившей за рамки дозволенного. Она провела ладонью по его щеке, потом взяла его руки, поднесла их к губам, коснулась поцелуем – в этом жесте не было ничего материнского.

– Ты мой герой, Людовико. Обещай, что никогда не разочаруешь меня!

– Для вас, матушка, я готов на все. Только прикажите – и я исполню вашу волю, отважусь на любой поступок, каким бы он ни был.

– Тогда поцелуй свою мать.

Людовико приблизился и прильнул к ее пылающим губам. Лаура ответила на поцелуй с неожиданной страстью. Он ощутил прикосновение ее ногтей к своей груди, затем влажное тепло языка – сначала у сосков, потом ниже…

Все его тело болезненно напряглось от желания.

– Возьми меня… – ее шепот коснулся уха, – не заставляй ждать.

8. Портрет

С некоторых пор Лукреция чувствовала себя покинутой. Что не вызывало удивления – сама же предсказывала такой исход своему наивному возлюбленному. Но с приездом Клариче их встречи стали куда реже, чем она предполагала.

Поэтому, когда Лоренцо предложил одному молодому художнику по имени Леонардо написать ее портрет, Лукреция восприняла это как знак внимания.

К тому же знала об их завязавшейся дружбе.

И вот день настал.

Леонардо появился на пороге ее дома – юноша редкой красоты, с живыми и умными глазами: длинные светлые волосы и тонкая борода обрамляли лицо с выразительными, но мягкими чертами, немного женственными, или лучше сказать – утонченными, совсем как у ангела.

Речь его завораживала, а глаза обладали такой магической силой, что Лукреция не могла не поддаться их воздействию. Гипнотический взгляд и чарующий голос как будто удерживали ее на тонкой нити, ведущей в бесконечность.

– Надень голубое, – посоветовал Лоренцо, зная о пристрастии Леонардо к этому цвету. Да и самой Лукреции тот шел – выгодно подчеркивая теплоту ее кожи и горячий темперамент.

Когда она предстала в гамурре небесно-голубого цвета, глаза художника, казалось, засияли.

День стоял светлый и ясный. Леонардо попросил Лукрецию подойти к большому окну в парадной зале.

Помещение, в котором они находились, выглядело просторным. Конечно, дом Лукреции – дочери мелкопоместной знати – не мог соперничать с роскошными особняками знатных семейств Флоренции, но был обставлен со вкусом, и главное – его буквально затоплял свет, льющийся из больших окон.

Леонардо, не теряя времени, подготовил все необходимое для работы и тут же начал писать.

Лукреция понятия не имела, какой предстанет на портрете, но даже неискушенному наблюдателю было бы видно: мастер стремился запечатлеть ее, увенчанную светом. Казалось, само солнце возложило диадему на ее черные, чернильно-черные волосы.

На некоторое время Леонардо замолчал, погрузившись в работу. Лукреция старательно направляла взгляд, куда он указал. Высокий лоб, подбородок приподнят, выражение лица почти дерзкое – мастер, по его же словам, хотел передать ее горделивую, ослепительную красоту. Но в итоге сдержать улыбку Лукреция не смогла: не из тех она женщин, что любят упиваться собственной красотой. Но какая дама откажется от комплиментов такого молодого, но уже признанного художника, как Леонардо?

Для Леонардо же словесные описания имели другой смысл – не связанный с комплиментами. Его замечания были краткими, точными, звучали как художественные находки.

Леонардо был молодым самородком, ускользающим от определений, не подпадающим ни под какую категорию, – существом неземным и воздушным, с радостью познающим жизнь во всей ее полноте. В его глазах стремление человека к самоутверждению выглядело жалкой пародией, пошлой комедией, способной осквернить совершенство мироздания, достойного лишь чистого созерцания, не подвластного человеческим безумствам.

Но, быть может, именно благодаря этому Леонардо и прорывался в сферы, другим казавшиеся недоступными. Лоренцо неоднократно с восхищением отзывался о его успехах в архитектуре и инженерии, смелых идеях для создания первых летательных аппаратов – неужели человек когда-нибудь сможет летать? – и оборонительного оружия.

Между тем Леонардо украдкой наблюдал за Лукрецией. Перед ним сидела женщина поистине редкой красоты.

Но поражало его иное.

Он угадывал в ней неукротимый дух,