Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

позвольте спросить: в чем именно Лоренцо проявил к вам неуважение? Ведь, несмотря на все пересуды, мне неведомо, чтобы он когда-либо изменял вам. Если же вы намекаете на слухи, что бродят по Флоренции, то скажу прямо: вам придется смириться. Уверяю, нет сейчас женщины, которой завидовали бы больше, чем вам.

Но эта нарочитая любезность, попытка сгладить углы и отрицать очевидное, не возымела действия, напротив – заставила Клариче говорить еще резче.

– Если вы полагаете, что ваши слова способны унять мою ярость, значит вы не имеете ни малейшего представления о том, кто стоит перед вами! Сплетни, говорите? А как же те бесчисленные сонеты, что Лоренцо посвящает этой беспутнице? И ведь она даже не дворянка! Мои фрейлины рассказывали, что до нашей помолвки Лоренцо буквально не сводил глаз с Лукреции Донати! Мало того, посвятил ей свою победу на турнире, устроенном в честь бракосочетания Браччо Мартелли! И я должна все это терпеть…

– То, что мой сын делал до свадьбы, вас никоим образом не касается, – резко прервала поток слов Лукреция. – Я просила у вас доказательств его неверности, но вы не представили ни одного. И даже если допустить – чего я не намерена делать, – что он проявил к вам неуважение, прошу быть осторожнее с обвинениями в его адрес. Вы во Флоренции, Клариче. Вас любят и почитают. Полагаю, вам стоит довольствоваться теми благами и возможностями, что дарует вам жизнь, вместо того чтобы слушать сплетников и реагировать на пересуды.

Клариче едва не подавилась словами. Сколько гневных речей она готовила, – но равнодушие и непреклонность свекрови сбили с толку, разочаровали, оставили горький осадок.

Значит, все это – пустые фантазии?

А она – неблагодарная и недальновидная?

На мгновение ей показалось, будто рушится всё, во что она верила. А Лукреция тут же воспользовалась ее растерянностью.

– Позвольте напомнить вам, что в нашей семье существует определенная… скажем так, иерархия. Ваше положение было четко определено и согласовано с вашим отцом еще задолго до брака. Войдя в наш дом как супруга Лоренцо, вы, разумеется, стали частью дома Медичи. Не хочу показаться резкой, но должна заметить: ваш визит в мои покои с беспочвенными претензиями выглядит неучтивым и нелепым. Но, что гораздо хуже, тем самым вы проявили неуважение к Контессине, моей свекрови: ведь такое поведение понижает ее статус – совершенно несправедливо – до положения малозначащей в семье.

Ситуация складывалась хуже некуда. Теперь посыпались упреки в неуважении, а искренний порыв приняли за невежество. Но Клариче не позволит, чтобы ее действия превратно истолковали.

– Ни на минуту не допускала мысли о неуважении к вашей свекрови! Меня сюда привели стыд и невозможность больше терпеть унижение. Если необходимо, чтобы Контессина была уведомлена…

Но Лукреция Торнабуони вновь ее прервала:

– Причина вашего визита мне ясна. Что же мне вам ответить, дорогая невестка? Исходя из услышанного – нет ни малейших оснований обвинять моего сына или тревожить Контессину. И мои слова призваны напомнить вам, что в нашей семье существует строгая иерархия. Чем скорее вы усвоите, что занимаете нижнюю ступень среди женщин нашего клана, тем спокойнее будет вам самой.

Клариче надеялась, что ослышалась, но быстро поняла – увы, это не так.

Лукреция же невозмутимо продолжала:

– Если память мне не изменяет, наш уважаемый Джентиле де Бекки когда-то подарил вам прекрасный молитвенник в темном переплете, украшенный серебром и стразами, с золотыми буквами на голубом фоне. Не ошибаюсь? – Ответа Лукреция, разумеется, не ждала. – Позвольте дать вам совет, моя дорогая: посвятите себя молитве и долгу, возложенному на вас среди прочих, – рождению детей. И поскольку, как мне известно, Лоренцо не пренебрегает визитами и исполнением супружеских обязанностей, вам также следует сосредоточиться на своих, а именно – подарить ему потомство.

Клариче не верила своим ушам. Но теперь уже ничего не могла возразить. Надеялась застать Лукрецию Торнабуони врасплох, а вышло наоборот – та нанесла ей удар, лишив права на жалость и снисхождение.

Иерархия, значит!

А ее место – на самой последней ступени этой лестницы.

Ужаснулась: отныне ее участь – быть заживо погребенной. Призванной рожать еще не зачатых наследников. Прямо как племенная сука или кобыла.

– Прошу вас теперь удалиться, – холодно произнесла свекровь и, не дожидаясь ответа, направилась в свои покои, захлопнув за собой дверь.

Клариче осталась на месте.

Горькие слезы хлынули с новой силой.

12. Бернардо Нарди

Шестеро повешенных болтались на виселице, точно гнилые плоды на ветвях. На почерневших лицах застыли предсмертные гримасы. Рваная одежда трепетала на ветру.

Толпа ревела, превращая двор в гулкую арену. Вид мертвецов ослеплял народ, провоцировал на освобождающий крик – ведь через показательную казнь они ощущали силу Флоренции. Словно эта кара могла навсегда заставить замолчать тех, кто осмелится нарушить то хрупкое равновесие, на котором они, как канатоходцы, балансировали все последние годы.

Ведь безопасного будущего – с планами, надеждами и уверенностью – им до сих пор никто не гарантировал.

Бернардо широко раскрыл глаза. В них мелькнул холодный, недоверчивый блеск – будто он не до конца поверил в то, что должно произойти.

Лоренцо не колебался. Следовало погасить эти проклятые амбиции, грозящие установленному порядку, прежде чем станет слишком поздно.

Он взглянул на шестерых повешенных: их потускневшие глаза, словно у марионеток, застывших в жутком танце смерти, устремлены прямо на него.

И подал знак – без промедления. Палач поймал его взглядом из-под капюшона. Руки Бернардо были связаны за спиной. Узел врезался в кожу на запястьях, голова покоилась на плахе, точно полено, готовое разлететься на куски под ударом.

Палач поднял огромный топор.

Клинок зловеще сверкнул при ярком свете дня. Солнечный луч прорвал пелену облаков.

Что ж, прекрасный день для смерти.

Толпа снова загудела. Казалось, в ее бурлении заключалась потребность заглушить последние отголоски совести. В свирепом реве каждый черпал смелость ощутить себя братом другого. И, вкусив это братство, всё настойчивей требовал крови человека, осмелившегося поставить под угрозу общее единство.

Это был ритуал или, скорее, демонстрация – кровавое зрелище, неизбежное и обязательное к просмотру в силу его глубокой символической значимости.

Вороны слетевшиеся к балке, с которой свисали тела повешенных, устроились, как на насесте. И разорались. Своим перекрестным карканьем, напоминавшим литанию, они возвещали пришествие смерти.

Бернардо заплакал.

Еще мгновение – и топор взмыл вверх.

С диким свистом он прорезал воздух и обрушился на шею Бернардо. Раздался хлесткий звук, и голова, отделенная от туловища, покатилась вперед, дважды отскочила от деревянных досок и остановилась.

Кровь брызнула алой струей, как из фонтана, а Лоренцо уже вставал