Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Остальные магистраты последовали его примеру.

Палаццо дель Подеста взорвалось криками и проклятьями в адрес Бернардо Нарди. В эти мгновения Лоренцо осознал силу и могущество страха, воздействия смертной казни. Он отказал предателю в чести быть обезглавленным мечом, ибо в том, как этот враг пытался восстать против Флоренции, не было ни капли геройства.

Теперь, увидев последствия своего решения, он еще раз убедился, что поступил правильно.

Ведь у мятежника отняли все – даже те жалкие остатки достоинства, которые могло бы вернуть рыцарское оружие. Топор был инструментом варварским и беспощадным – ни грамма благородства, только ярость и насилие. И смерть Бернардо была подобна безымянной гибели животного или дерева.

Толпа внизу сразу уловила тайный смысл.

И теперь громко выражала свое одобрение.

Правитель взирал с высоты балкона на подданных. Несмотря на то что этот поступок был необходим, что-то в самом укромном уголке его сердца начало тлеть и разлагаться. Он ощущал это лишь долю секунды – не более чем болезненный укол, неприятный отголосок. Лоренцо не удалось бы выразить это ощущение словами, но было похоже, что насилие и пыл толпы разожгли в нем небольшой костер, который, если его подпитывать, способен разгореться и поглотить его самого.

И хотя тревожные мысли поблекли на фоне триумфальных криков горожан и плебса, они все же не покинули Лоренцо.

Задвинув крошечный язычок пламени обратно в угол, откуда, как ему показалось, тот начал прорываться и распространяться, он убеждал себя, что в состоянии держать его в узде, не поддаваясь чувству удовлетворения и уж тем более удовольствия – от мести, зарождавшейся в недрах души.

Лоренцо приветствовал мужчин и женщин, собравшихся во дворе.

Те громко и дружно выражали свою поддержку, скандируя: «Палле! Палле! Палле!» («Шары! Шары! Шары!») – подчеркивая, что наказание для Бернардо Нарди и его дерзкого поступка было решением Лоренцо де Медичи, а не Совета Восьми.

Никто в этом не сомневался. Остальные магистраты смотрели на него со смешанным чувством страха и зависти. На лицах многих Лоренцо заметил едва заметную тень неприязни и злобы, умело скрытую под вуалью прагматизма. Однако ему удалось уловить эти оттенки, которые прорастали, словно сорняк, в радужках глаз его сограждан.

Он решил пока не вмешиваться.

Для него это, конечно, не являлось новостью – если бы ему пришлось вершить правосудие над всеми, кого он подозревал в измене, головы летели бы с плеч круглый год.

Но сейчас требовалось разрядить атмосферу и что-то произнести. Поэтому, чтобы усмирить возгласы, летевшие в адрес Восьми, он поднял руки и обратился к народу:

– Сограждане мои дорогие! Полагаю, что сегодняшняя казнь освободила наши сердца от страха. От имени Совета Восьми заявляю: то, что вы видели, несмотря на жестокость, было вызвано крайней необходимостью – исполнить наш долг. Мы восстановили мир и единство, которых так жаждет Флоренция и которые так необходимы для ее процветания. Поверьте, я сам хотел бы избежать того, что произошло у вас на глазах, но смириться с восстанием в Прато было нельзя. Если бы мы закрыли на это глаза, другие вассальные города последовали бы их примеру. Мы верим, что именно в союзе с братскими городами Флоренция как республика сможет добиться успеха и благоденствия. Так что возвращайтесь домой с легким сердцем. Гарантирую: одним актом справедливости сегодня мы предотвратили многие из вероятных завтра войн.

В ответ на эти слова флорентийская толпа взорвалась восторженным гулом. Это был катарсис: последние искры страха окончательно угасли, и снова Лоренцо де Медичи подтвердил свой статус непререкаемого авторитета и защитника города.

Палач уже собирался поднять отрубленную голову Бернардо Нарди, чтобы стражники насадили ее на острый наконечник пики – грозное предупреждение для всех, кто только осмелится помыслить о покушении на безопасность флорентийцев. А между тем, скрытый под длинным черным капюшоном, Леонардо да Винчи сокрушенно качал головой.

Его огорчили первые признаки перемен, и поначалу он даже не хотел в них верить.

И все же в Лоренцо что-то явно менялось.

Дело было не только в его манере поведения, но и в том, что он говорил, – речи больше не наполняла прежняя искренность, в словах скрывалась легкая, едва уловимая двусмысленность.

Леонардо хотел бы верить, что это заблуждение, но прекрасно понимал: люди, даже самые стойкие, со временем меняются. А после смерти Пьеро де Медичи многое изменилось и вокруг.

Флоренция призывала Лоренцо стать тем человеком, в котором она так нуждалась.

И он с готовностью отвечал на этот призыв.

Май 1471

13. Золотой шар

Всю ночь Леонардо не сводил глаз с идеального медного шара, покрытого золотом, что стоял под высокими сводами в центре мастерской.

Он вспоминал, как его учитель Андреа, отказавшись от литья, которое, как выяснилось, не даст желаемого результата, создавал этот шар из медных листов, постепенно придавая им форму, соединяя шесть отдельных сегментов.

Испытание было не из легких и заставляло дрожать руки: те, кто пытался решить задачу раньше, потерпели неудачу, включая Джованни ди Бартоломео и Бартоломео ди Фруозино. Они создали великолепную медную основу для шара, но после тщетных попыток были вынуждены отказаться от изготовления самой сферы, лично убедившись в несостоятельности метода литья.

Когда шесть частей наконец соединились в одно целое, Андреа покрыл шар золотой пылью, рассыпав ее, словно сверкающий дождь.

Леонардо старательно помогал своему учителю. Вместе с приятелем Лоренцо ди Креди он трудился над лебедками, которые предстояло использовать для подъема шара на вершину фонаря Санта-Мария дель Фьоре.

Кроме того, они создавали замысловатые инструменты и причудливые механизмы для перемещения и подъема тяжестей, проверяли прочность веревок.

Это было великолепно и невероятно увлекательно.

Леонардо получал удовольствие от постижения секретов инженерии едва ли не больше, чем от растирания цветных пигментов, приготовления эмалей, замешивания штукатурки и снятия гипсовых слепков с лиц.

Для него мастерская Андреа дель Верроккьо была настоящим царством чудес: просторный зал с кузнечным горном, мехами и наковальней для работы с железом и бронзой; громадные деревянные леса, подмостки и козлы, на которых создавались исполинские статуи – значительно превосходящие натуральную величину моделей. Леонардо обожал это место. В потолке зияло огромное окно, через которое днем в мастерскую вливался поток солнечного света.

А за этой удивительной мастерской начинался темный лабиринт – узкий коридор, ведущий к множеству небольших комнат, посвященных фрескам и интарсиям, переполненных столярными верстаками. Чуть дальше располагались кладовые с воском и гипсом – той мягкой белой пудрой, которая, замешанная с теплой водой, становилась пластичной, как глина, но, застывая, обретала твердость камня.

Сердце Леонардо