Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Я в интеллигенцию или в аристократию не рвусь. Мне и моё место любо. Но и к экспонатам, к туземцам приписывать меня не надо за сорочки, подвязанные витым ремешком, за лестовку в руке, за кафтан с тремя «барашками» назади в посадках. Это не я туземец. Это они конкистадоры.

Сегодня обратно расспрашивала Огонёк, как маленькой её чуть не растоптала лошадь. Ведь наизусть знает, а прилипнет – не отодрать: характер навроде твоего. Сели в качелю под дубом, и стал в который раз рассказывать. Помнишь, предприняли поездку на вакацию, убегали от неверного московского лета. Ездили к морю, на твой пленэр, милая моя художница, в кавказские горы, где расположились на пикник. Горная река обтекала с двух сторон наш крохотный островок в ущелье. Дети ныряли в ледяные «ванны» между камнями, визжа от восторга. Дамы суетились на берегу, импровизируя стол. Я рубил сучья для костра. Няня следила за маленькой Агнией, накупавшейся, дрожавшей под одеялкой на циновке. И надо было ей, няньке, упустить туфлю! Быстрое течение подхватило и понесло. Это приключение всех нас развлекло – догнать, да куда там, впереди крутой порог и вода вниз метров на пять хлещет потоком. Горы невероятно размягчают душу, восхищают фантазийностью Всевышнего.

А тем временем с гор иноходью спускался всадник-абрек, зная здесь единственный брод. И когда мы повернулись от уплывшей туфли на дробный стук, то копыто оказалось занесено над головкой девоньки, нашего последыша, укрытой бязевой одеялкой. Помню своё холодное сердце в тот миг, оно стало студёнее горной воды у босых ног. Крики детей, вопли женщин, твой обморок… Медленные секунды ожидания смерти. Но лошадь оказалась умнее людей – дала в сторону и проскочила, не задев дитя на циновке ни передними, ни задними ногами. Всадник стукнул её коротким хлыстом по крупу и обернулся на нас. Человек тот, с берданкой за спиной, с обмотанной тканью головой, через прорезь для глаз окатил нас таким презрением, что я мигом почувствовал всю нашу городскую беспечность, глупость перед неуправляемой мощью природы. Водопад, разделяющийся на два бурных потока и оставляющий островки из камней между глубокими впадинами-ваннами, мог в любой миг смыть не одну туфлю, одеялко, циновку, но и детей из купален, и нас, взрослых, – без затруднений, как щепку или лист. Ты захолодела и не скоро пришла в себя. Няня зацеловывала Огонька. А сонная девочка наша тёрла глаза, жмурясь на солнце. Пикник испорчен, спешно снялись, забыв о пленэре. Зато ум встал на место. Море и горе.

Иной раз, Агнюшка, то копыто, занесённое над головкой дитяти, напоминает мне горемычную Россию нашу. Несётся на неё Конь Рыжий, заносит копыто, да свернёт ли? А люди беспечно пасутся по краю бурных вод.

На фронтах худо. Завязли. Как бы не провал… В столице министерская чехарда. Но гоню от себя дурные мысли, и без них уязвим.

Post scriptum. Намечены глазницы, ноздри меняют в четвёртый раз.

4. Прожектёры

Олег Ртищев вызнал от грибовского дворника, что хозяина снова нету. Который день не получается застать Максима Андреича в присутственное время. Ртищев без приглашения в дом не входит, жмётся с портфелем синей кожи у садовой скамьи, поглядывая на верхнюю террасу в полкруга, – по ней, как и по нижней, весь дом кругом не обойдёшь. Низкое солнце нависает над медной крышей, ослепляет на миг человека у скамьи, и он не видит, как на террасе показывается рыженькая головка со сплетёнными в венок косами. Девушка тотчас исчезает, не желая быть замеченной. На миг приостанавливается стук пишмашинки за приоткрытым окном, слышится зычный голос домоправительницы. Макрина Фелицатовна кому-то наказывает: «Возьмёшь четыре фунта телятины, не три и не пять. Слышишь, четыре! Нашпигуешь шпиком и чесноком, посолишь “ливерпулькой”, поперчишь смесью перцев. Гвоздики не клади, мне от неё дурно делается. Обмажешь мясо гусиным жиром да густо мажь! Вольёшь в кастрюлю стакан воды и стакан сотерна. Возьми ту бутылку, что на прошлой неделе открыли, нового не бери. Пусть томится мясо под крышкой с полчаса. После добавишь томатов три десертных ложки. Гвоздики не клади, у меня от неё ужас какие мигрени. Снова добавь стакан вина и оставь на малом жаре часа на три. Подашь охлаждённым. Уразумела, нет?»

Ответа не слышно. Гость сглатывает голодную слюну и присаживается на скамью при твёрдом решении дождаться хозяина дома. Дано поручение от Евлампии Палны, поручение ему самому малоприятное. Секретарь прутиком чертит под ногами что-то навроде египетской пирамиды, внутри которой угадывается гордый профиль «фараонши».

Всякий раз при появлении на Малом дворе секретаря к нему приклеивается лакей Глебка. Они дружат, несмотря на разницу возрастов в добрый десяток лет и некоторую нелюдимость характера Ртищева, тот трудно сходится с людьми. Зато Глебка, росший вольно и бесстрашно наивным, отличается расположенностью к людям.

Сам Ртищев из бывших военных, но не по призванию, а по настоянию семьи. Несколько лет назад он окончил Алексеевское военное училище в лефортовских Красных казармах, шефом которого и посейчас остается цесаревич Алексей. Вышел оттуда подпоручиком, но далее по армейской стезе не пошёл, получив полную отставку без зачисления в запас. Увольнение обставили, соблюдя все правила и изыскав соответствующее обоснование, но лишь близкие знали истинную причину: Ртищев выходил из людей того типа, которым всюду не хватает свободы. И надо бы признать: направлять таких на путь служаки-«сапога» есть изначальная ошибка. Что может быть нелепее вояки поневоле? Перед поступлением в училище юный Ртищев ни к одной из наук особого интереса не проявлял – все предметы давались ему одинаково легко. Он обладал упорством характера и склонностью к последовательности в поступках. Преподаватели видели в нём задатки отличного офицера, если бы проявлял он побольше рвения. А рвение-то как раз и отсутствовало: он не находил в себе «счастья командовать» и не имел вкуса ко всему военному. До учёбы Ртищев не мог противостоять семье, после же семья потеряла на него влияние. Но в отсутствие службы в действующей армии и выслуги лет он потерял право носить военный мундир; хотя, кажется, ничуть тем не расстроился. И штатская одежда, и военная форма одинаково шли его статной фигуре, а иного смысла он мундиру не предавал.

Глебка и нелюдимец Олег Львович сошлись на тяге к изобретательству, мастерили малопонятные окружающим устройства, строили расчёты, бредили идеей покорения севера. Максим Андреич на доморощенную мастерскую