Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

у себя на хоздворе смотрел снисходительно; Влас – со злорадством и смешком на бесполезных людей; барышни, Огонёк и Тася Голофтеева, – с живым любопытством. Макрина Фелицатовна вовсе не интересовалась: она на хоздвор ни ногой, за распорядком можно следить и не спускаясь с высоких крылец. Гермоген относился к занятиям секретаря и лакея как к чудачеству и напрасности, не несущей пользы коням. Прожектёры же не понимали болезненной любви кучера к лошадям и ещё одного его качества. Кучер мог вместе с барышнями умиляться утятам в позаимствованном у прачки тазу. Пушистые жёлтые комочки, смешно перебирая лапками, гоняли по жестяному озеру таза, доверчиво давались в руки и снова весело плюхались в воду из ладоней. Но подросшим уткам кучер сворачивал шеи так же запросто, как прежде освобождал их красные гуттаперчевые лапки от травинок. Кухарка именно его звала срубить голову петуху или ощипать кур, тогда как лакей, садовник или истопник этим делом брезговали. В лошадях Гермоген душу видел, а за остальными животинами не признавал.

Все на Малом дворе ждали итогового представления механиков-прожектёров, а рутину равнодушно обходили. Иногда на показ механических качелей, лыжного паруса или планера с моторчиком сбегался посмотреть весь рабочий люд с обоих дворов. Запуск планера собрал в лугах возле Яузы, куда обычно гулял Грибов с Пенелопой, гурьбу человек в пятнадцать: и повариха выбралась из цокольного этажа, и прачка потащилась, и подёнщица заодно, и дворник, и доезжачий, и столяр, и кучер, и садовник.

На заливном лугу пропадало ощущение города: обернись на Генеральную, Лаврентьевскую, Бужанинова и Введенскую и обнаружишь лишь крыши, утопающие в зелени садов, – истинно дачная пастораль. Планер с моторчиком и крыльями воздушного змея покружил над лугом, над задранными головами, пожужжал, повеселил народ да и плюхнулся в реку к разочарованию одних, ехидству других и к общему смеху. Говорят, на следующий день звонко хохотала Лампа с компанией: слух о неудачниках-изобретателях, голыми полезших в реку, да не доставших пропажу, достиг и её «вертепа».

Планеры-змеи забросили, с механическими качелями не вышло – не хватало нужной детали, и громоздкое сооружение оттащили на время за конюшню. После того, как из тонкой фанеры у Глебки не получилась скрипка, Ртищев сравнил его с Нансеном, который в юности пробовал изготовить ружьё из обрезка водопроводной трубы, и дело у того едва не кончилось членовредительством. Вскоре Глеба охватила новая идея: домашний телефон. Все знали, что телефонный аппарат стоит в кабинете хозяина дома. Наверху Введенской горы, за театром и церковью Введения во храм Пресвятой Богородицы, устроено городское новшество – уличная телефонная будка. Такие будки расставлялись без стёкол и дверей, с мигающей лампочкой – положительно невозможно разговаривать: слышишь лишь улицу, а не собеседника на том конце провода. А от тусклого моргающего огонька и сам, замечаешь, заморгал, пока пытался дозвониться.

А Глебка задумал самодельный телефонный аппарат, с помощью которого можно будет протянуть связь к молодой хозяйке на второй этаж и даже к Манечке в подчердачную светёлку, чтобы не понадобился больше в доме медный колокольчик. Глебка брался через барышню договориться о проложении проводов по лестницам, он же обещал найти войлок и подсобрать угольный порошок, а жестяную мембрану и сам провод подрядился достать Ртищев. На Глебовы идеи Олег Львович с удовольствием отвлекался от заданий Евлампии Павловны. Он служил ей в рябиновском семействе и остался на секретарской позиции, когда Евлампия стала замужней дамой. С супругом её Ильёй Грибовым секретарь запросто сошёлся: у того при инженерном образовании, должности второго владельца мануфактуры и статусе наследника оказался лёгкий характер, да и возрастом они близки.

Секретарь вёл расписание Евлампии, выполнял отдельные поручения, разъезжая по городу, выкупая билеты на поезд её гостям или доставляя почётным гражданам пригласительные билеты на мероприятия, организованные молодыми Грибовыми вместе с «кукольниками», а иногда и с «барабанщиками». Одни «законники», пожалуй, не участвовали в причудах сродственницы – не по статусу: к чему солидному правоведу несолидные развлечения, репутацию попортишь. «Барабанщики», получившие семейное прозвище из-за службы зятя в военном оркестре, наоборот, не против были поиграть на площади или в городском саду, а иной раз и в постановках театра, где верховодил второй зять – артист-«кукольник». Барабанщик Лещов успел повоевать на Юго-Западном фронте в полковом оркестре, в Горлицком прорыве попал под бомбёжку, контужен, помещён в шереметевский госпиталь в Кусково и после прохождения лечения комиссован вчистую. У Грибовых не любили вспоминать, как зять чуть не попал в «польский мешок». Но периодически беспокоящий его лицевой тик не давал забыть о контузии.

Секретарская служба вовсе не была для Ртищева рутиной, дарила неожиданные знакомства, хорошо оплачивалась, а главное, давала свободу, чем особо дорожил Ртищев. Единственной издержкой оставался дурной характер нанимательницы. Евлампию Грибову-Рябинову побаивалась вся прислуга Большого двора: она и прикрикнуть могла, ногами затопать и, того хуже, прищуриться да таким взглядом окинуть, что допустивший провинность и сам не рад был, что на свет явился недотыкомкой. Иронично-уничижительный взгляд Евлампии в Большом доме всего два человека и выдерживали: Илья Максимыч да Олег Львович, муж да секретарь. Илюша сам принимался вышучивать супругу, помещицей прозывал, она и сбрасывала своё «барское» настроение и ластилась, виноватясь. А секретарь в ответ чёрным рябиновским глазам мог взглянуть серыми своими по-ртищевски: «Что такое, Евлампия Павловна, это вы мне?» С секретарём не выходило с разбегу брать верх – за ним признавали безупречную исполнительность и цельность характера. Ртищев всегда сдержан, всегда чуть отстранён и всегда при синем портфеле.

Дневник отлучившегося

Как ты запечатывала письмо… Как грела руки у огня… Как ты писала в свой дневник… Как мыла окна пред Пасхой, не прося прислугу, сама стараясь хоть в мелочах угодить Господу… Как поливала наше Дерево Счастья… Как читала вслух Библию, изредка поднимая полные нежной требовательности глаза: слушаю ли, не уснул?.. Как споро сворачивала нить, а задумавшись, упускала клубок. Он катился по комнате, с нитью играл котёнок. Как ты держала гроздь винограда… Две кисти сливались в одно произведение искусства: виноградная лоза и женская рука. Ягоды наполнялись солнцем августа.

Всеми теми картинками до сих пор полон и мучаюсь. Вызываю видения о тебе, тогда чувствую, что живу. Как неоправданно глупо – понять цену близкому человеку лишь после его необратимого ухода.

Вчера видел в проёме окна твой промельк, зыбкий профиль. И возле забора – жасминовое похмелье, в каком ты скрылась. Сад – единственно что живёт вокруг. Сад меняет мою картину жизни. Сад меняет моё зрение. Сад ежедневно меняет чью-то жизнь. В саду каждый день и каждую ночь что-то происходит. Да я и дом, и сад отдам. Лишь тебя, Агница, не мог бы отдать. Но Бог