Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Рядом с тобой я мальчик, старик, мужчина, юноша… не знаю, кто я… едва ты берёшь меня за руку, держишься детскими пальчиками за моё запястье, крутишь головой по сторонам, вечно опасаешься чужих экипажей, боишься переходить мостовую. Четырёх дочек и сына родила, а оставалась невеличкой. Господь видит, как я готов ко всем твоим слабостям, как рад прийти на помощь, спасти, услужить.

Но не одними видениями-воспоминаниями мы живём. Нынче – нелепое событие. Поздним вечером бросаю укорительный разговор с кучером Гермогеном, удивил он меня: у коня перхоть появилась, а у кобылы брюхо запаршивело. Задал трёпку, да он – снулый, погружён в себя, не заболел ли…

Отпустил конюха до утра. Обошёл сад. В который раз благодарил Господа, что дал мне счастье работать в саду. В своём саду. В Его саду.

Темнота легла. Всюду порядок, как и должно быть к вечеру тяжкого дня. За спиной недоумение и недовольство Пенелопы: мол, чего спать не идёшь, терпит мою бессонницу. Слышна перекличка наших и соседских садовых посадок. В густой темени пронзителен чистый звук голосов залётных птах. Соловья из соседской посадки слышно слабее: тот на верхотуре, над крышами, над пиками высоких груш, – а наш оглушительно близок, хоть тоже не достать. Долгие протяжные зовы в перекличке. Близкий поющий ангел так чисто, так побеждающе звучит, зазывая в надмирную высоту. Хочется выбраться на верхнюю террасу, оттуда слушать. Да что беспокоить «верхних», в окнах дочкиной комнаты мягкий свет. Не находя сил уйти с воздуха, опёрся о ствол дуба, боясь шелохнуться. И снова говорю себе, что утерял право на счастье. Не прощу себе твой последний день никогда.

Вдруг заметный шорох в верхотуре кроны, отвлекаюсь от своих грёз. Глаза привыкли к темноте, и вижу скрючившуюся фигуру на самой верхушке, напротив окон Огонька, нет, пожалуй, выше, левее, напротив Манечкиного оконца. Собирался засвистеть, привлечь внимание собаки, сторожа и самого ночного татя. И тут внимание моё захватило поразительное зрелище. Чуть правее кроны со скорчившимся в ней человеком, на перилах верхней террасы в полупрозрачной синеве неба я отчётливо разглядел белый силуэт. Простоволосая девушка в длинной сорочке шла по узким перилам, словно по Арбату. Вероятно, она находилась на одной высоте с вором, но не замечала его, держа голову неестественно высоко поднятой; зато тот, должно быть, отлично видел её, словно по воздуху направлявшуюся к нему в высоте. Должно, тать сей час испугался, и сук под ним звучно хрустнул. Фигура девушки закачалась, нависла над балясинами террасы, я и сглотнуть не успел, думая, убьётся. Но фигура тут же качнулась назад, потеряла свою плавность и, припадая к полу, хромая, исчезла во тьме дома. Стало быть, бедная хромоножка к тому же лунатичка. Ну, тут я свистнул почище соседских соловеек. Пенелопа с громким лаем бросилась ко мне, она знает тот мой свист – опасность. Вор шумно сорвался с сучьев, корябаясь, ударяясь туловищем, пока не упал мне ровно под ноги.

Post scriptum. Сегодняшняя новость о царственной линии подбородка и скулы отошла в забвение после ночного переполоха.

5. Случай с Гермогеном

Огонёк, жадно сглатывая, пила из носика заварочного чайника. Кяхтинский «фамильный» чай фабрикантов Сиу оставил терпкое горьковатое послевкусие в гортани. Развернув пергаментную бумажку, вытащила печеньице, пустую бумажку там же бросила. Буфетная дверца протяжно проскрипела, выдав. За стеной на миг перестала стрекотать пишмашинка. Огонёк, взбивая подол юбки в лоскутную пену, бросилась вон из залы через привратницкую на крыльцо. Прежде чем тётка попытается застигнуть нарушительницу у буфета, та соскочит со ступеней в сад и поди догони. Знала, Огоньком прозвали её не только за веснушки и рыжеватый отлив в пшеничных волосах, как и у матери-покойницы, но и за стремительность движений, порывистость походки, скорую руку, меткий глаз, острый язык.

Макрина Фелицатовна в самом деле привстала с кресла, намереваясь уличить негодницу: небось чай тянет из носика. Но тут же и плюхнулась обратно – всё одно не догнать вертихвостку-племянницу. И продолжила отстукивать металлическими рычажками по чернильной ленте: «О Розалина, будьте моей женой…»

На хоздворе кухарка и Манечка режут яблоки в большой медный таз. Рядом Влас точит топор.

– Влас, подойди-ка. – Огонёк остановилась возле Манечки, схватила ломтик яблока из таза, после печенья показалось кислым. – Смажь в зале дверцу буфета. Скрипит.

– Которую?

– Правую.

– У какого буфета?

– У орехового.

– За тем и звали?

В настырные глаза Власа смотреть невыносимо. У взгляда его есть магнетическая притягательность – чёрные зрачки грешника-монаха, закрывшего себя в скит. А чётко очерченные губы словно нарочно выписаны искусным художником, красивые губы. И вообще весь его нагловатый вид смущает непосредственностью. И поведение, какого не ждёшь, непоследовательное. Уж сегодня-то точно не должен бы Влас задираться и так близко в глаза смотреть, до смущения. После ночного происшествия, взбудоражившего весь дом, ему бы носу не казать из истопницкой. А он, как герой дня, выставляет содранную кожу на руках и ссадину на скуле.

Огонёк, не ответив, направляется в оранжереи, на ходу делая глаза Манечке. Маня понимает молодую хозяйку, как никто. Молчаливый наказ разузнать, чего это Влас ночью по деревьям лазал. Но Огонёк уже скрылась за листвой, а Манечка и рта не открыла. Не станет она расспрашивать Власа при кухарке: ведь говорят, это в её, Манечкины, окна он заглядывал, не с руки ей. И барышню заночевавшую, чудаковатую хромоножку, напужал, не расстроив крепкого Манечкиного сна. Пусть сам оправдывается и терпит наказание, ему назначенное. Вьётся янтарь вкруг смуглой шейки Манечки, головка черноволосая сосредоточенно склонена вниз, руки споро работают. Едва кухарка уносит готовую работу, Влас бросает точило, на два шага приближается к девушке, но замечает худощавую фигуру с руками-ветрилами, направляющуюся к садовой лавке, уставленной тазами и мешками яблок.

– А не врёшь, твою втустепь? Сменяет? На мотор, втустепь? – Кучер, заметно подвыпивший, напирает на раздосадованного Власа.

Истопник откладывает топор на пень-колоду для рубки мяса и птицы. Ненароком не зацепить бы дурака-конюха. Да с него и кулака Власова довольно будет.

Манечка прислушивается: не нравится ей их разговор. Это блажной-то Гермоген, вечно обходящий истопника за пять саженей, вдруг хорохорится и напирает?! Это Влас-то, сроду никому доброго слова не говоривший, обнимает кучера?! Истопник поспешно увёл хмельного, поминутно оглядываясь на девушку: «Идём-идём, там в шкапчике у меня…» Манечка, не выдавая интереса, из-под локтя, убирая прядь со лба, зорко высмотрела, как те двое скрылись в угольном подвале.

Когда вскоре истопник выбрался из-под дома, у скамьи оказалось пусто: ни девушки, ни таза, ни мешка с яблоками. В колыхавшейся садовой листве крошится