Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Меня в подобный балаган втягивать понапрасну, я-то пока не безумец. Война идёт, а они лицедейничают. Впрочем, и вся Москва развлекается, и, говорят, столица так же – погоревали, свыклись и отстранились. Дамы света перестали собирать благотворительные базары, подштанники на армию закупать и писать открытки в окопы. А у подросшей за годы войны молодёжи всё-то с подвывертом: они от фронтов отстранились, не мы, мол, ту войну затевали. Лампе интереснее, к примеру, провести духовой оркестр по кварталу. Сыграть маршевые песни – дело хорошее. Так под конец оркестрик её переходит на коверканье, кривлянье и какофонию. И собирает вокруг себя столько зевак, что всю улицу запрудят, движение останавливая. Им даже неважно одобрение публики. Просто выхлопа ищут, шума, бардака, хаоса. И потом, хохоча, корчась, доморощенные сатиры, пищащие гуттаперчевые чёртики три дня обсуждают бледные лица городовых. Пощёчина миру и общественному вкусу – их кредо. Да как бы самим от мира в рожу не получить. Расплата за юродство, за сомнамбулическое призывание «перемен, перемен» неминуемо с теми переменами и придёт.

А по газетам если брать, то на фронте худо. Повадились в окопы некие «братальщики». Наезжают в войска штабные и сменяют боевых офицеров, что ниже их чином. Приказы отдают такие, что солдатам выполнять никак не можно и страшно становится от мыслей об измене в ставке. Неужто впустую все смерти за два года, с 1914-го? Господи, пусть придёт та смерть, какую Ты в нас заложил.

Post scriptum. Говорят, переносица не даётся. Но что самое трудное? Нет, не глаза. Самое сложное – лоб.

6. Фабрика

Грибовская мануфактура полста лет назад пошла с места потешного петровского войска в Семёновской слободе. Бабка Максима Андреича затеяла своё доморощенное производство между Хапиловским прудом и рекой Синичкой. Бабка Наталья – вдовая купчиха первой гильдии – собрала артель с сыновьями и земляками из Ейска. Испросила разрешения от Императора на производство драдедамовых платков из короткой ворсом грубоватой шерсти. Шерсть покупали грязную, сами вычёсывали, отмывали до светлого тут же на пруду. Платки и салопы выходили тонкосуконными, дешёвыми, лёгкими и тёплыми, с орнаментом и без. Сперва беднота оценила, после и мещане с купцами потянулись. Когда Натальины сыновья выросли и на ноги прочно встали, она решила выделить им наследство. Но со старшего и среднего расписки взяла, что после её смерти претендовать на капиталы с артели и тяжбы против младшего брата вести не будут. Один завёл красильное дело «Иван-старшой Грибов», другой – торговлю шерстяным товаром «Грибов-середний и Ко». Сама купчиха осталась единовластной хозяйкой, при ней – последыш; твёрдо держалась за принцип: семейные разделы не могут сокращать семейное дело. С последышем взялась вдова за расширение производства. С нанятых людей три шкуры драла, но и платила по-честному. Работали у неё и дети, и взрослые по двенадцать часов. Возле ручного станка детям бросали тюфяки, тут же они и спали. Свою жизнь и жизнь родни положила на создание фамильного предприятия.

Как ухватистая бабка Наталья почила, младший сын её уже имел своих сыновей и образовал «Промышленно-торговое товарищество мануфактур братьев Грибовых», где трудилось с полтысячи человек. Когда фабрика от отца прочно перешла в руки Максима Андреевича, то у товарищества в активе находились прикупленные площади в Лефортовской части 13-го квартала, заимелись торговые площадки в Лубянском пассаже и на Маросейке, а число работников перевалило за тысячу.

Каждого Максим Андреич знал в лицо, многих помнил, как нанимал, почти у всех состоял в знакомстве с роднёй, несколько раз был зван в крёстные к новорождённым. Предпочтение отдавал работникам старообрядческой веры беспоповского согласия, но и поповских охотно брал. Завёл порядок по воскресеньям и праздникам устраивать общинные обеды. В полдень, никак не ранее, аккурат после праздничной службы в церкви, меж фабричных зданий накрывались столы со свободным подходом. И рабочих своих потчевал, и родню их, пожаловавшую из деревни в город. Любил, чтоб в такие часы работники по-выходному наряжались. Самые ловкие да ушлые знали нрав хозяина, к столу заявлялись в последних рядах, чтоб обратил Максим Андреич на них внимание, мол, лоб расшибли, так молились, что к угощению опоздали. Но хозяин и сам не промах, истово верующих от ловкачей отличить умел. У нескольких пар из фабричных стал посажёным отцом и на свадьбу давал за девушек-работниц хорошее приданое. А умельцам, пожелавшим выделиться в отдельное производство, изучив их трудовой лист, выделял начальный капитал. Для желающих открыл курсы прядения и ткачества наподобие заграничных: станки немецкие, а приёмы, пряжа, учителя – наши, местные.

В будние дни за чистотой следил, мог любого в цеху остановить: «Ну-ка, братец, сапоги-то сыми. Э, да у тебя портянки мыши сгрызли, у рубахи-то ворот лоснится…» Ставил таким простой и велел привести себя в порядок, назавтра показаться. За здоровьем наёмного люда следил и доктор Спасов, наезжавший дважды в неделю в фабричную больничку, выстроенную приказом Максима Андреича. На грибовской мануфактуре в тысячу душ эпидемий не бывало: случаи калечные попадались, пожары случались, а эпидемий никак нет. Помимо платков да салопов перед войною ещё и одеяла суконные изготавливали, а с войной перешли на выпуск обмундирования и «кавказское» сукно для черкесок гнали.

На территории фабрики давно открыты квасные павильоны, несколько столовых, моечные, гигиенические комнаты. По утрам бесплатно доставлялась газета «Московская копейка» с приложениями по домоводству и здоровью. Торговая лавка спиртное не сбывала, лишь провизию. Курилок не заводили – старой верой то не приветствуется, да и огня боялись. Вата, пух, хлопок, лён, пакля, шерсть, войлок – всё легковоспламеняющийся материал. За каждым цехом закреплялся наблюдатель, и своя пожарная команда имелась. Когда случалось побежать огоньку по опилкам, по бобинам с пряжей, тогда быстро, дружно гасили: и песок в доступе, и вода из пруда подведена в мастерские. Но и мука в кулях, бывает, самовоспламеняется, не только пакля. И однажды серьёзный пожар случился ночью. На тот раз обошлось без жертв, да с большим убытком. Тушили четыре команды: своя и городские – семёновская, лефортовская, преображенская. Сторож оказался обожжён – сперва сам взялся гасить пламя.

По итогу вышел недельный простой двух цехов. Со временем наверстали, отремонтировав, наладив, народ успокоив и проведя расследование. Четыре полицмейстера занимались, поскольку пожар на фабрике – инцидент крупного масштаба, городскому голове в момент доложено. По его указанию малые производства, фабрички и мастерские за частые случаи пожаров закрывались без права открытия. У фабриканта Грибова пожар – случай из ряда вон, а тут доложили: