Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Сомов?

– Да, едва не перебрался к нам в Москву из-за Лампы, чуть с семьёй не расстался. И я в поклонницах… очень даже того Сомова понимаю.

– Зато скульпторша её распознала. Отчим третьего дня злорадничал, какою дурнушкой выходит Евлампия Пална в гипсе. И до скандала, говорит, дойдёт.

– А Жёлудю только бы чужую язву отыскать, ему так свою изживать проще. Голубкина в нашей Лампочке радости не нашла. Пробовала и в гипсе, и в мраморе, а всё одно выходит – «безрадостная фараонша».

– Огонёчек мой, прости за обсуждения, но ведь у той скульпторши – чистая правда. Гипс и мрамор показали, какая Евлампия на самом деле и есть – холодная.

– Это она-то холодная?! Ты бы видела её на рауте в честь британской морской делегации. Или в новогоднюю ночь в «Праге». Рядом с их столиком Стахеевы, дальше родня её сидела – Рябиновы, а за ними Морозовы.

– И ты разве была?

– Нет, Илюша мне рассказывал. Сам Шаляпин присутствовал, но он в отдельном кабинете с девицами, не в общем зале.

– Шаляпин?! Ах, как бы хотелось…

– На таком параде драгоценных каменьев затеряться очень даже запросто. Так Евлампия наша, Илюша говорил, светилась, будто единственная звёздочка во всём ресторане. И танца не пропустила. Она нарасхват.

– Злая бибабо.

– Вот уж… Лампа, конечно, может три четверти часа проговорить о локоне, который нынче удачно лёг в волну. Но и она же способна на поступки, другим не свойственные.

– К примеру?

– К примеру, может кавалькаду из дюжины всадников остановить, и все терпеливо ждать станут, если ей жаль голоногого дитяти на обочине. Сойдёт к карапузу, конфету сунет и велит секретарю назавтра сюда явиться, узнать о состоянии семьи ребёнка. Потом вскочит в седло, хлыстиком стегнёт лошадь и таким взглядом одарит: вы чего это тут все столпились, скачите, семеро одного не ждут.

– Семеро одного? Да попробуй кто тронуться без её команды… отлучит.

– Ты, Тася, просто не в духе. Признайся, это всё угроза замужества, да? Ты узнала, кто жених? Ну, ну, что такое?.. Вот и вовсе замкнулась и голову повесила…

Вчера Агния защищала невестку от подруги. Но сегодня себе самой могла признаться: при равенстве красоты и ума Лампа – всё же подмороженная рябина. Нет в ней простоты и их грибовского огня, какой в отце и сыне тлеет до поры, а в матери и дочерях бушевал во всю силу, не обжигая, грел, поддерживал жар обаяния.

Ангел наверху всё мчался в медных колесницах по кругу. Берёзовая серёжка в складках занавески трепыхалась на сквозняке, как живая бабочка, попавшая в паутину. Сухие сучья за окном дружно и шершаво трещали на ветру, будто дождь сорвался в сад. Огонёк отдёрнула занавесь – солнечно, сухо, ветрено. От реки в приоткрытое окно несло студёным. С высоты второго этажа за улицей и лугом виднелись белые, гладкие, как бабьи платки в церкви, паруса карбасов на рябой Яузе. У Огонька на душе тревога неизвестного характера, недолгая, но осушающая сердце. Чёрные глаза во сне, смеющиеся и настырные. Беличья кацавейка… Хорошо не фата и не подвенечное платье.

В доме третий день обсуждают новый проект Вещего Портфеля: пневмопочту. Огонёк поддержала идею и уговорила отца ставить новинку между кабинетами, как в американских банках. Отец пошёл на уступки дочке, вечной закопёрщице. Пневмопочта позволит быстро обмениваться документами и записочками меж двух этажей: «Mon papa, а не желаете ли совершить прогулку в Верхние сады?»

Дочка и прежде частенько помогала отцу в делопроизводстве на фабрике. Грибов имел тут двойной расчёт: дать в руки дочери дело более серьёзное, чем её глиняное, гончарное, и подхлестнуть Илюшку, отлынивающего от рутинной работы в фабричной конторе. Потому «добро» на устройство пневмопочты получено ко всеобщему изумлению запросто. Грибов дозволил в своё отсутствие бывать в кабинете Олегу Львовичу, налаживавшему систему, к Агнии же наверх – подниматься в сопровождении Манечки.

Едва нагляделась в окно и оделась, за спиною топот порывчатых сапожек. В спальню через вишнёвого цвета портьеры проникла вострым носиком и шустрым взглядом заполошная Манечка. Улыбается, но глаза-вишенки тревожные.

– Серденько моё, встали? Кофию?.. А у нас тут…

Из сбивчивого рассказа горничной выяснилось: Влас сызнова ослушался и вышел на воду с сетью, да ещё утащив за собою Манечкиного брата. А запрет-то строгий, двойной: от губернатора и от хозяина дома.

Влас стоял на носу шлюпки, широко расставив ноги. Из воды тащил напитанную влагой раскидку. Глебка сидел на корме, бросив вёсла и следя за натянувшейся цепью якоря, крутившей судёнышко вокруг своей оси. Раскидка с уловом и тиной едва поддавалась, утаскивала человека за собой в толщу воды. Но умелыми, спорыми движениями Влас справлялся с отяжелевшей сетью, надувая жилы, артачась просить посторонней помощи. Босые ноги заливало водой. Голый торс с напрягшимися в упорстве момента сухожилиями и гордый профиль выдавали в нём человека воли. Ветер трепал и закидывал назад короткую чёлку, открывая лицо, делая его привлекательнее обычного. Влас с победным выражением выбирал раскидку и, как капитан на юнгу, прикрикивал на сотоварища: якорись, чё крутишьси, разэдак тебя. На ключицах его и плечах кожа внатяжку лоснилась загаром и переливалась от пота, мышцы под смуглой кожею перекатывались, обнаруживая недюжинную силу.

– Чего вы, барышня, истуканом? – Манечка зашла на полшага вперёд и заглянула в глаза Агнии.

Та очнулась, переменилась в лице. Оказалось, она не у моря глядит на капитана корабля за штурвалом, а всего лишь на берегу Яузы, где губернатором запрещена рыбная ловля сетями в черте города.

– Глеб! Немедленно вернитесь!

Голос Огонька дрогнул, осёкся, но на воде тотчас достиг ушей рыбаков, стоявших в шлюпке аккурат напротив грибовского дома, как бы в своих водах. Увидав, что их с Маней заметили, Огонёк круто развернулась и быстрым шагом направилась обратно по тропинке в некошеной луговой траве поймы. Шла и досадовала: чего, спрашивается, поддалась на призыв горничной, чего побежала? Степеннее вышло бы не бежать, а дождаться возврата обоих и потребовать отправиться с повинной к хозяину. А теперь Влас – весь в брызгах, продуваемый студёным августовским ветром, крепко упиравшийся ступнями в качающуюся на волне посудину – смеялся ей прямо в глаза. Он словно бы снова взял над ней верх и знает о том.

День пролетел в обычных хлопотах и бестолковых разговорах. Манечка крутилась рядом, собирая всю чепуху, приставая с ерундой и никак не отвязываясь.

– Эх, как вишни чистила, и передник засинила, и пальцы. Лошадям, говорят, курить нельзя. Чего это Максим Андреич давеча из ледника вылез? И канотье