Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Я – то ли запыхался в спешке, то ли переволновался возможному приговору – вспотел. Ну ведь всякий потеет. Зачем же так неприкрыто указывать человеку на его минутную слабость – это всё равно что на увечье пенять, поджимая губы. Виновен ли человек в увечье? Не от Бога ли врождённое? Отчего-то засмущался, словно меньше ростом стал, и виновато ретировался. И потом серчал на своё детское поведение. Отчего это мы перед докторами робеем?.. И вообще во всяком присутственном месте подбираешься весь, будто должен им чего, а ведь на самом деле должны они тебе – чиновники, бюрократы или большие помощники малых начальников: на копеечки с твоих фабричных налогов существуют.

Из Большого дома сегодня принесена весть: Илюша участвует в карнавальном шествии Лампы в костюме рынды и с бердышом в руках. Ну хоть не в папуасской юбке. Кланяюсь, кланяюсь тебе, сын. Прими мою отцовскую благодарность.

Илюшкина обожаемая Лампа сбивает и нашу Агнию с толку, и её переманивает «в искусство». Бушины, впрочем, поддержали, тут нечему удивляться – «кукольники». Краски, мольберты, гончарный круг, глина в сторону. Нынче модные тряпки, куклы, занавесы, сцена… Я не против и дочку не тороплю с выбором, но присматриваюсь, что выйдет. Как сверкнёт глазом со смешинкой да скажет тоненьким голоском: mon papa, на плечо голову положит и станет бороду мне оглаживать, так душу мою и умягчит. Она красива. Вот и Евлампия, сноха, – красавица из красавиц, да на другой манер. И тут не одно родительское чувство во мне гордынится. А просто красота разная бывает: от одной тепло и счастливо, о другую обжигаешься и быстро забываешь, а от третьей так морозно, что и подойти боишься.

На фронтах – хуже некуда. Зажмуриваемся. Ждём обвал, не иначе. Обвал рубля, империи, жизни. Дела в стране никудышные. Рано стемнело, и в первые же сумерки мраком замкнуло небо. А уже к шестому часу люди потеряли совесть, к седьмому – порядочность, к девятому – благородство. Страшно подумать, что ждёт нас в полночь.

Дела на фабрике идут куда как лучше. Даже совестно признаваться, наживаюсь на горе. Война подфартила, будь она неладна. Получил повторно государственный заказ на сукно, толстую ткань из шёлковых очёсов, на подкладки для шинелей, на канифас: и простой базин, и базин-рояль. Когда-нибудь шинели вовсе выйдут из носки, тогда жизнь будет ближе к миру. Но пока-то, пока… Тут и гордость, тут и неспокойная совесть: а не остановить ли всё? Остановить фабрику. Станки. Сбросить с себя, передать дела сыну – оказалось мало. Спасов называет мои переживания «ложной самостью» и ставит диагноз «зачатки панического расстройства». Скор наш доктор на диагнозы. Я только в бороду крякаю да живу по-своему. Но доктор отчего-то за мысль остановить фабрику, распустить персонал ухватился, настаивает, при каждом удобном случае напирает. Может, я ему как медицинский случай интересен?

Без тебя говорить мне не с кем, да и не хочется.

Каждый раз уворачиваясь от необходимости диалога, уединяясь, я всё-таки наталкиваюсь на чьё-то настойчивое требование ответить – по делам ли фабрики, по нуждам ли дома или просто на вопрос прилипчивого прохожего в самом уединённом уголке на берегу. «Ах, как хороша ваша собака, – говорит прохожий, – bellissimo!» Казалось, можно бы промолчать, но тот не унимается. Хвалит погоду, баркасы, ошейник, собачью поступь и воспитанность. На всё можно кивать, словно немой. Но прилипала вдруг спрашивает: «Это самоед? За сколько лет дрессировки достигается эффект?» И ты припёрт к невидимой стенке. Удовлетворившись, прохожий раскланивается и уходит, насвистывая. А ты начинаешь отсчёт своему молчанию заново, чертыхаясь и радуясь, что Пенелопа не задаёт вопросов и понимает команды без слов, по одному только натяжению поводка или взгляду.

В одиночестве я много раз пытался достичь абсолютного молчания. И ни разу не дошёл до степени невыносимости. Какова же мера отрешённости, что утешит моё сердце?

Таковы нынешние новости. Целую тебя без концов.

Post scriptum. Тем временем готова шея.

7. Голова

Канарейки сновали по клеткам и заливали весь второй этаж трелями радости новому дню. В подвесной люстре ангел со стрелою в руках мчался по кругу в резной колеснице. Огонёк нежилась в кровати, таращилась в медную люстру с парадными колесницами в честь победы в войне 1812 года. Тогда победили, нынче вряд ли. Пойти ли на улицу Бужанинова, записаться на курсы милосердных сестёр? И папеньке не сказаться. Или сказать? Папка поймёт и примет. Войне два года. Прежде по возрасту не взяли бы, теперь в самый раз – вот-вот восемнадцать.

До ночи расписывала тарелки. Улеглась за полночь. Снилась новая беличья шубка, беличья кацавейка и белый капор. Хорошо не фата и не подвенечное платье – это пошло. Такому браку, как сердце хочет, – не бывать. Вот про те мечтания и папке нельзя говорить, не примет. Папка снова чересчур грустен, молчалив. Слушать молчание человека в горе – тяжелее нету. Не найти слов утешения разъеденному сердцу.

Вспомнился визит к Тасе Голофтеевой после велосипедного клуба. Сперва сидели у Козочки в комнате, но подглядывания в щёлку старой экономки и приход домой Жёлудя, похожего, по мнению Агнии, на крота в брачном периоде, вынудили выйти на воздух. Таская за собою велосипед, гуляли на Гороховом поле, пока Тася не устала. Тогда присели на скамейку в парке, крутили венки из кленовых листьев и разговаривали. В кленовых коронах снялись в фотоателье Немецкой слободы. Фотограф густо окадил магнием. Не забыть послать Глеба за карточками на третий день. У Таси те же погасшие стрекозиные глаза, скрюченная фигурка… Даже прогулка парком и разговоры о Лампе не развлекли её.

– Лампочка носит велодог в дамской сумке. И выстрелить сможет.

– Я боюсь вашей Евлампии Палны.

– А что же бояться, Тасечка? Она нафанаберенная, но с душой. Иначе бы наш Илюша не взял её за себя.

– Так он в её жучью красоту влюбился. А кажется со стороны, что жук она ядовитый и питается ядом дурного характера.

– Просто она женщина особой породы, способная на поступок. Не станет жить, как аркадские пастушки. Лучшая наездница, отлично поёт, метко стреляет, первоклассно играет в теннис. Первой из моих знакомых записалась в Комитет по устройству благотворительных базаров и изготовлению подарков солдатам.

– Кажется, первой и вышла оттуда? Платья от самой Ламановой. И к тому же, – Тася смутилась, но продолжила, – она фру-фру носит.

– И откуда тебе известно о её белье?

– Так оно же нарочно шелестит. Мамзель вся с головою…

– Тасечка, не ревнуй к её красе. Лампа – природное совершенство, ну, как перламутровая ракушка или кристалл горного хрусталя. Она сводит с