Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

Впрочем, обо всём этом мичман Колокольцев и матросы не думали. Некогда было им. Надо было сделать в пороховом погребе приборочку. А то всякий горящий мусор валяется…

…Спрыгнув, они закрыли за собой люк, чтобы ещё что-нибудь не упало. Спокойно накрыли порох брезентом. Погасили пожар. Так же спокойно поднялись на палубу. Их спросили, не подумав:

– Как там?

Колокольцев пожал плечами:

– Если мы с вами ещё на этом свете, значит, там всё хорошо.

…Нахимов, не сдерживая своего восхищения, обернулся к Барановскому:

– Нет, вы посмотрите, что эти черти делают! И «Ростислав», и «Париж»… На «Великом князе Константине» комендоры – высшего класса: пяти минут не прошло, как стали на якорь, а уже береговую батарею разбили, взялись за фрегат. А «Парижу», Перелешину и Истомину, поднимите сигнал «Благодарю».

– Не могу, Павел Степанович, фалы осколками перебило.

– Тогда… Всё равно надо сейчас же благодарность передать, после боя она не так дорога будет. Пошлите шлюпку.

Сражение было выиграно. Это уже понимали и победители, и побеждённые. Где-то добивались очаги сопротивления, где-то догорали корабли, по поверхности бухты начали сновать шлюпки с заданиями и поручениями, склоны прилегающих к морю гор и плоские крыши городка, и узкие улицы – всё было затянуто дымом. Посланный Нахимовым парламентёр с ультиматумом, так и не нашел, кому можно его вручить: всё местное начальство разбежалось по окрестным деревням ещё при первых залпах. Не было и простых жителей. Только по первым подсчётам турки потеряли убитыми и утонувшими около трёх тысяч человек. В плен попали командующий эскадрой вице-адмирал Осман-паша и два командира фрегатов.

Впрочем, всё это было позже, уже после прихода помощи во главе с вице-адмиралом Корниловым. Перед самым прибытием в Синоп небольшая эскадра попала в полосу густого тумана. Пароходы «Одесса», «Херсонес» и «Крым» сбавили ход, но вскоре туман рассеялся, и открылась панорама Синопской бухты, которая вся была затянута белым дымом, в нём сверкали проблески орудийных выстрелов. Корнилов сразу же понял, что Нахимов начал сражение своими силами и дело уже шло к концу. Местами дым рассеивался огнём – это горели израненные корабли. Из бухты удалось вырваться только одному – крупному пароходофрегату «Таиф».

Войдя в бухту, «Одесса» и следовавшие за нею корабли прошли вдоль строя русских кораблей. Отовсюду раздавались крики «Ура!», несмотря на то, что кое-где ещё продолжалась перестрелка с береговыми батареями и уцелевшими турецкими кораблями. Пароход подошёл к «Императрице Марии», и Корнилов с группой офицеров на катере переправились на флагманский корабль Нахимова. Павел Степанович встречал гостей с распростёртыми объятиями и с хитрой улыбкой:

– Опоздали, опоздали! Всё уже кончено-с!

Вид у Нахимова был достаточно устрашающим: сдвинутая на затылок фуражка, лицо, новенькие эполеты, мундир – все залито кровью, которую до сих пор адмирал не замечал. Корнилов бросился к другу, обнял его крепко:

– Цел, Павел Степанович?

– Да цел, цел, батенька, ничего-с со мною не сделается! Мы тут все – в таком виде-с, только из боя вышли-с…

…А вокруг стояли матросы и офицеры – с чёрными от копоти лицами и мундирами, с окровавленными повязками – и в глазах у них сияло такое счастье победы, которое никому и никогда не описать, если ты сам не участвовал в этой победе! Как потом оказалось – последней победе славного парусного российского флота Петра Великого.

Корнилов спросил:

– Потери какие?

На высоких людей трудно смотреть свысока, но Нахимов, и вообще-то из-за своей сутулости имевший привычку закидывать голову назад, умудрился поднять подбородок ещё выше:

– Моя гордость, Владимир Алексеевич, что маленькие потери, маленькие! Из кораблей – ни одного-с! Из людей самые большие потери – это вот здесь, на флагмане. Около семидесяти человек. На других кораблях – значительно меньше. А у нас… Что объяснять? Если ты флагман, то будь им, иди первым, принимай на себя весь огонь. Вон, небось, видишь, в бортах сколько дырок понавертели-с… У меня пальто и то всё в дырах от ядер! Хорошо хоть, не имею привычки застёгивать.

– А какая разница?

– Как какая? Если полу с дыркой на грудь положить, – значит ядро прямо в меня летело. А я вовремя-то полу и откинул-с! Оно и мимо!

Оба расхохотались. Нахимов, кого-то из прибывших заметив, извинился и отошёл. Приблизился к лейтенанту Барятинскому. Тот вытянулся было, но Нахимов остановил его:

– Оставьте, князь. Я к вам с весьма неприятной вестью. Вы помните Плонского?

– Помилуйте, как не помнить! Он же служил у меня на яхте, мы приятельствовали… Что с ним? Он погиб?

– Нет… Он у нас штурманским офицером был, весьма отличился и при крейсировании, и в бою. Но уже когда мы пробились в бухту, ему оторвало ногу…

– Он здесь?

– Да, он в кубрике, где раненые лежат. Навестите его, князь.

– Разумеется. Разрешите?

– Идите, идите, голубчик.

…Барятинский спускался вниз. Повсюду шла не очень заметная, но спорая работа: драили орудия, расчищали палубы, зашивали пробоины. Чем ниже, тем сильнее становился тяжёлый запах засохшей крови, спирта и спёртого воздуха, который проветрить было невозможно из-за горячки, в которой лежали многие раненые. Барятинский с трудом пробирался между лежащими, заглядывая в лица. Плонского обнаружил в самом углу кубрика. Он почти сидел, прислонившись к стене, дышал тяжело, по лицу буквально ручьями бежал пот. Заметив князя, заулыбался протянул руку:

– Виктор! Ты как здесь?

– Да я – ладно! Ты-то как?

– Да что я… Вот только недавно ампутацию закончили. Правая нога, выше колена…

– Недавно? И ты сидишь, и ты не пьян!

– А передо мной водка кончилась. Я сказал – давайте так. Да и то сказать: ядро уже всю работу сделало. Там доктору только осколки отпилить да зашить осталось… Плохо только, что два часа в жилой палубе пролежал, крови потерял много, боюсь, – не выживу. Ослабел донельзя. Ты, если что, семью мою не оставь, позаботься…

Управлял Плонский голосом плохо, он говорил то громко, то едва слышно, то краснел, то бледнел. Видимо, одолела его нервическая горячка. Именно поэтому он вдруг вспомнил, что перед самым уходом из Севастополя он заказал по дорогой цене несколько пар новых сапог, и что сапоги с правой ноги ему теперь уже не нужны. Может быть, найти, – кому ампутировали левую ногу, поделиться? Отчего вы не смеётесь? Ведь это так смешно!

Он хохотал страшно и долго, и бился головой об стену. Уходя, Барятинский всё слышал этот смех. По лицу его текли слёзы…

На мостике Нахимов показывал Бутакову:

– Вон тот фрегат мы, кажется, упустили из виду.