Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

– Напрасно вы так… Вы же должны знать, что требует традиция: оружие не дарят. Нужна хоть пустяковая, но плата. С вас один рубль. А насчёт рениксы… Железнов несколько дней назад видел сон о том, как эта самая шашка отрубила ему голову. Причём он показал мне даже место, куда пришёлся удар. Я думаю, вам интересно будет узнать, что это то самое место, где ему пробила шею картечина… Я умоляю вас: пусть будет у вас эта шашка, но только никогда не пользуйтесь ею в бою, просто берите другое оружие… И да хранит вас Бог! Разрешите удалиться?

Корнилов смотрел на удаляющуюся фигуру мичмана и чувствовал себя мерзко. Ни за что ни про что обидел человека, искренне заботившегося о нём. Вот и Бутаков усердно делает вид, что ничего особенного не произошло, что это просто голые окрестности привлекли его внимание… И ни о чём не спрашивает, ничего не пытается разъяснить… Ох, неправ ты, Владимир Алексеевич!

…На другой день сделали попытку перевести «Перваз-Бахри» в док для ремонта от стенки пирса, где он стоял, свободный для посещения всеми любопытствующими, рядом с другим призовым турецким кораблём, захваченным Нахимовым в крейсерском плавании у Анатолийского берега и доставленным в Севастополь лейтенантом бароном Крюднером.

«Мидари-Фиджарет» был, конечно, не так почётен, как «Владыка морей», но судьбе так угодно было распорядиться, что именно он благополучно вошёл в док и был отремонтирован, а вот злосчастный «владыка», едва отойдя от стенки, тут же и затонул, причём настолько быстро, что русская команда лейтенанта Попандопуло едва успела покинуть борт. Поговаривали, что в тот же день в шумной компании Попандопуло в шутку заявил, что предъявит счёт князю Барятинскому, своей меткой стрельбой поставившему на край гибели и самого Попандопуло, и всю немногочисленную команду. Позже пароход, конечно, подняли и привели в порядок, и какое-то время он послужил ещё, после чего вместе с другими судами был затоплен при входе в Севастопольскую бухту.

Несколько дней в Севастополе происходили незаметные стороннему глазу события, которые всё больше и больше раскручивали колёса машины войны. Она набирала обороты. «Мидари-Фиджарет», пошедший было в Новороссийск, попал в жестокий шторм и вернулся, потрёпанный, в Севастополь. Командующий немедленно направил его на помощь Нахимову. Зачем он это сделал, никто не понимал. Опытный командир, Нахимов прекрасно видел, что корабль в неплохом состоянии. Если бы он ему был нужен, Нахимов не отправил его в Севастополь. И вот сейчас он получит в поддержку корабль с собранной наспех командой, не сработавшейся, как большинство экипажей у Нахимова, не обученной… Пользы мало, обуза – немалая…

Вернулась эскадра Новосильского, так и не встретившая противника. Но не успели офицеры и матросы просто выспаться, не говоря об отдыхе, вернулся бриг «Эней». Бриг заметил турецкую эскадру где-то в самой середине Чёрного моря, поэтому Меншиков немедленно послал эскадру Новосильского в погоню. От Севастополя идут невидимые нити к десяткам кораблей. Казалось бы, ещё немного усилий, и флот сможет выйти на генеральную баталию, на которую Меншиков делал ставку. Но противнику такое сражение, видимо, было невыгодно. Он предпочитал разбивать флот на отряды, выполнявшие разные задачи, а противника просто изматывать бесплодными поисками и погонями.

В этих бесконечных передвижениях настал, наконец, момент, когда Нахимов обнаружил в закрытой и хорошо защищённой несколькими фортами Синопской бухте большую часть турецкого флота в составе полутора десятков кораблей – фрегатов и пароходов. Зачем они собрались здесь, в стороне от важных морских путей? Павел Степанович сразу предположил, что такое сосредоточение – часть какого-то большого плана, крупной операции. Он предположил, что по крайней мере, большая часть этого флота была предназначена для быстрой и не очень заметной переброски турецких войск в Закавказье, чтобы они могли ударить с фланга по русским войскам. Адмирал не стал вдаваться в задачи этой операции. Ему было достаточно того, что прямо перед ним находились конкретные цели – живые турецкие корабли. Если их уничтожить, любая, какая бы она ни была, операция была бы сорвана. Нахимов сразу увидел слабые места обороны турецкого флота. Турки были абсолютно уверены в том, что под мощный обстрел из фортов, поддержанный корабельной артиллерией, русские и не подумают сунуться. Именно поэтому Нахимову хотелось использовать неожиданность – атаковать с ходу, воспользоваться паникой, растерянностью. Он знал, что и такими силами можно одержать победу. Но… приказом оговоренное согласование каждого своего действия вело к неизбежной потере неожиданности, к потере времени. Интуиция ему подсказывала, что если момент упущен, то нужно использовать дополнительные силы, накапливать их для решительного удара.

Очень часто в подобных ситуациях Нахимов чувствовал настроение противника какими-то одному ему ведомыми путями. Это было у него с детства. Он угадывал плохое настроение у взрослых и даже примерно мог сказать, с чем оно было связано. У своих сослуживцев он в мгновение ока улавливал денежные затруднения и тут же выгребал из карманов всё, что у него имелось. Хотя, по правде сказать, имелось у него не так-то уж много. Достигнув адмиральского чина, он не достиг благополучной жизни – то ли в силу своей замкнутости и аскезы, то ли от природной неприхотливости к любым удобствам. Ел он только флотскую штатную еду, практически никогда не пил, новых мундиров не шил, излишеств в быту не позволял. Не тратя деньги ни на что, почти никогда их не имел: все средства шли на подаяния и пожертвования.

Об этом в Севастополе знали многие: когда наступал момент после карантина и офицеры получали право сойти на берег, у трапа всегда выстраивалась вереница нищих, убогих, инвалидов, стариков – матросов. Последние не знали конкуренции. Про каждого Нахимов что-то знал, помнил имена и фамилии, где служили, есть ли семьи…

И каждый всегда получал вспомоществование. Ему как-то попытались сказать, что, наверно, некоторые из этих матросов просто используют его как источник существования. Нахимов не стал обрывать доброго советчика, не стал горячиться. Он спокойно начал объяснять то, что было очевидно ему самому:

– Мы все перед этими людьми в долгу. Не они – так многих из нас не было бы в живых. А по большому счёту – они спасли не только нас, они спасли Россию.

Заметив, что сказанное им не действует на слушателя, он остановился и добавил:

– И потом, – зачем я вам это объясняю? У каждого человека могут быть свои слабости, не так ли? Мне просто хочется так поступать. Я имею на это право?

Растерянное лицо собеседника уплыло куда-то назад, становясь всё мельче и мельче…

На размышления времени не было. Пока