Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

Где он?!

Железнов успел увидеть, как от борта «Перваз-Бахри», от одного из орудий отделилась маленькая точка и стала приближаться к нему, а он понимал, что это летит к нему смерть, но ничего не мог сделать, даже пальцем шевельнуть… Точка всё увеличивалась, и Григорий Иванович Железнов, лейтенант флота двадцати трёх лет от роду увидел, что это и не точка вовсе, а голова того турка. Она вращалась и летела прямо в него.

И снова раздался голос:

– Всё.

На баке князь Барятинский, увидев, какое опустошение принёс турецкому кораблю последний, картечный залп его орудий, устало отёр лоб от копоти и сочащейся из небольшой царапины крови. Матросы и офицеры абордажной команды быстро, как на учениях, занимали места на банках десантных ботов, потому что «Владимир» замер на расстоянии ружейного выстрела и до «Владыки морей» ещё нужно было добираться на вёслах. А где Корнилов? Виктор Иванович оглянулся. Корнилов наблюдал за посадкой и не видел, как буквально у него за спиной медленно переваливался через фальшборт и падал в воду лейтенант Григорий Железнов…

Барятинский бросился на помощь, схватил за руку и – как пришлось – за волосы, удержал! Но вытащить рослого лейтенанта не сумел, звал на помощь. Первым услышал Корнилов, подбежал, помог втащить Железнова на палубу. Когда его положили на спину, оба они увидели маленькое отверстие от картечи на шее. Из раны струилась кровь. Железнов был ещё жив, он всё пытался приподнять руку с клинком, костяная рукоять которого была накрепко зажата в кулаке, и на губах пенилась кровь, он что-то говорил, но поздно, ах, как поздно! С губ слетало только:

– Ш-ш-ш…ш-ша…ш-ш…

Рядом пеленали в парусину матроса-сигналиста, тоже не выпускавшего из руки своё единственное оружие – сигнальный рожок.

Железнова снесли в каюту. Прибежал мичман Титов. Он успел только принять последний вздох друга и услышать, как звякнула шашка, выпавшая из разжавшейся его руки… Владимир было схватил шашку, рукоять которой ещё хранила живое тепло, но потом заметался по каюте, заметил ножны, и буквально вбросил в них клинок. Первым побуждением Титова было – вышвырнуть шашку за борт, но на палубе раздался необычный шум: матросы смеялись и что-то выкрикивали. Кинув шашку в угол, мичман побежал наверх. Стрельба прекратилась. Только что мощный залп бомбами и картечью разодрал палубу «Перваз-Бахри», нанёс несколько пробоин чуть выше ватерлинии и заставил одного из турецких офицеров спустить флаг. Но чужое поражение у русских никогда не вызывало смеха! Лежачих – не бьют! Это закон, который идёт через века. Что же случилось? Оказывается, чтобы не осталось никаких сомнений в том, что они сдаются, турок стал размахивать этим флагом, что и вызвало шутки матросов «Владимира». Но офицер бросил флаг на палубу и старательно потоптался на нём ногами!.. Вот это уже было чересчур. Наступила какая-то… брезгливая тишина.

Всё последующее было обыкновенной работой после тяжелого боя. На шлюпке к «Первазу-Бахри» направилась под присмотром пушек группа матросов под командой лейтенанта Ильинского. И первое, что они сделали на корабле, – подняли на мачте Андреевский флаг, а внизу турецкий, поменьше. Вся эта процедура никак не отразилась на лицах пленных. Они сидели на палубе, скрестив ноги, и курили свои трубки. О чём они думали? Титова удивило, как равнодушно моряки отнеслись к своей судьбе, полностью вверяя себя воле Аллаха. Владимир знал, что воин, который погиб в бою против неверных, считается вознесённым Аллахом на небо. Но трупы этих вознесённых повсюду валялись вместе с частями тел на окровавленной палубе, и никто и не думал их убирать.

Ильинский встал перед десятками сидящих матросов и офицеров. Громко спросил:

– По-русски кто может говорить?

Один из сидящих лениво шевельнулся:

– Я могу.

Лейтенант шагнул вперёд:

– Встать! С вами разговаривает русский офицер.

Соседи что-то горячо стали говорить знатоку русского языка, и он встал.

Ильинский спросил его о том, есть ли у турок и египтян обряд захоронения погибших и что делать с останками. Толмач повернулся к своим и что-то сказал им. Несколько человек встали, разбрелись по палубе. Они брали убитых, волокли их к борту, переваливали и кидали в море. После первого всплеска Ильинский сказал турку:

– Мёртвых надо уважать!

Тот отмахнулся:

– Им уже хорошо, они уже там… А это – просто мясо.

И вскоре вся палуба была очищена, только кровавые пятна говорили о том, что ещё полчаса назад здесь было настоящее побоище. Между кораблями сновали два бота, перевозившие пленных и раненых на «Владимир». Бутаков встречал их, офицеров разместили в одной каюте, специально освобождённой для этой цели, а матросов усадили на баке. Когда только подошёл первый бот, первым по трапу медленно поднимался матрос в красной феске и голубой куртке-жилете поверх белой рубахи. У него были совершенно обезумевшие от страха глаза, он дёргал головой, озирался, явно ожидая своего последнего часа – удара саблей по шее. Только убедившись, что его жизни ничто больше не угрожает, он успокоился и занял указанное ему место.

Раненых русских было мало, египтян и турок – много. Доктор в окровавленном фартуке мыл руки над латунным тазом, чтобы при очередной ампутации ладони не скользили. Воздух был насыщен спиртным духом: стакан спирта или водки давали раненым перед операцией. Выждав 10–15 минут, доктор брал обмытую уже пилу, делал знак санитарам, и те широкими полотнами, тоже с кровавыми пятнами, принайтовывали тело к столу. Врач делал первый пропил, и над всем шумом вдруг возносился ужасный вой, который был бы ещё громче, но в полную силу вырваться ему мешала палка, вставленная между зубами. Через некоторое время слышался стук упавшей в ведро конечности. Начиналась суетня – зашивали рану. Врач наставительно говорил санитарам:

– В этом деле самое главное – решительность и скорость. Чуть только помедлишь – раненый от одной боли может умереть, сердце зайдётся, – и всё! Поэтому жалеть их категорически нельзя. Вот так-то, братцы. Давайте следующего!

Молодой его помощник огляделся по сторонам растерянно:

– А больше никого нет…

– Как это – нет? А кто вон там, снаружи?

Санитар захлопал белесыми ресницами:

– Так ведь там только турки! Нашим четверым тяжёлым все операции уже сделаны, лёгкие раненые – уже перебинтованы…

Врач не успел набрать в грудь воздуха, чтобы ответить, как под натянутый парус заглянул вице-адмирал Корнилов. Жестом показав, чтобы все продолжали свои занятия, он подошёл к санитару:

– Значит, говоришь, турки – не люди?

– Да я…

– Сказал, сказал… Только если по правде, то это нас с тобой считать людьми нельзя, если мы пленным не поможем.

Глаза санитара вдруг наполнились слезами: