Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

С террасы сходила Тюфякова под руку с Олимпиадой Сергеевной и искала глазами Сергея.

– Елена Аристарховна, пожалуйте к нам! – кричала молодежь, подставляя ей стулья.

– Мерси, господа, воздух так хорош и так тепел, что я решила поужинать в саду, – ответила она и кивнула головой студенту, сидевшему за одним из столиков.

– Садитесь, Елена Аристарховна, – подвинул он стулья Тюфяковой и матери. – Мамочка, ты устала? – заботливо поправил он на ней накидку.

– Откровенно сказать, Сережа, очень! – улыбнулась Олимпиада Сергеевна сыну. – Или я стара стала, или отвыкла от балов…

– Я моложе вас, и то чувствую усталость, – проговорила Тюфякова, подвигая к себе майонез и раскладывая его на тарелки. – А вы, Сергей Иванович?

– Представьте, ни малейшей усталости не чувствую… Я замечал, что мы устаем только тогда, когда начинаем чувствовать скуку, – ответил он.

– Значит, тебе было весело, Сережа? Я очень рада.

– О, очень, мамочка… с Еленой Аристарховной соскучиться невозможно, а я с ней провел добрых три четверти вечера…

– Вы ужасный льстец, Сергей Иванович…

– Я говорю, напротив, правду. Мамочка, скажи сама: можно ли соскучиться с Еленой Аристарховной?

Олимпиада Сергеевна посмотрела на сына, затем перевела взгляд на вдовушку и улыбнулась.

– Думаю, что нет, – ответила она. – Но если тебе было весело, Сережа, зато Елена Аристарховна скучала отчаянно…

– Я? Вы ошибаетесь.

– Со мной, по крайней мере. Когда вы оставались со мной, вы так аппетитно зевали, что мне спать хотелось.

– Зевала, но не скучала, – покраснела Тюфякова и торопливо налила в стакан красного вина.

– Елена Аристарховна! Вот где вы! – подбежал запыхавшийся Андрюша. – Помилуйте, что это вы уселись здесь? Тут и темно, и сыро…

– Напротив, и светло, и сухо.

– Но там все: и папа, и мама, и… папа просит пожаловать вас и вас, Олимпиада Сергеевна.

– Поблагодарите папа, Андрей Андреевич, нам и тут прекрасно, не правда ли?

– Великолепно, – согласился Сергей, – пусть дядя не беспокоится.

– Шут возьми, а я там приготовил столик, pardon, я пришлю папочку.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, я люблю чистый воздух, и затем, мы уж почти кончили ужин.

– Так скоро? А мы так захлопотались. Знаете, наша маман в хозяйстве совершенно посторонний человек, поэтому… Очень жаль. Позвольте, по крайней мере, принести шампанского?

– Пришли с официантом, это будет гораздо короче! – крикнул Сергей вслед улетевшему Андрею. – Мамочка, ты не чувствуешь свежести? Не принести ли тебе плед?

– Нет, мой милый, я чувствую себя отлично.

– А вы, Елена Аристарховна?

– Вы уж меня совсем в старухи записать хотите.

– И не думал, Елена Аристарховна. Утро так свежо.

– Что вам пришла фантазия непременно меня закутать? Что ж, если вам так хочется…

– Мне ничего не хочется, я только берегу вас.

– Ах да, я и забыла совсем, что вы врач! – засмеялась Тюфякова. – Ну-с, милый доктор, давайте выпьем вина, оно согреет нас скорее и лучше всяких пледов и накидок. Ах, какое чудное утро! Смотрите, как начинает розоветь восток и как быстро бегут ночные тени на запад.

– Прекрасное утро. А как красивы стволы сосен, озаренные багрянцем восходящего солнца, и какая тишина в природе, странно только, не слыхать пения птичек.

– Мы их испугали и музыкой, и стуком тарелок.

– Пожалуй. Бедные птички! Оне забились в чащу и со страхом прислушиваются к непривычному для их слуха грому и шуму. Какие, однако же, пустяки могут иногда и нарушить покой, и отравить лучшие минуты жизни и птице, и человеку.

– Не надо обращать внимание на пустяки, Сергей Иванович.

– Это так, но дело в том, что трудно определить, что «пустое» и что «серьезное». Сплошь и рядом мы видим что-то, что для одного человека кажется пустяками, для другого является чуть не вопросом целой жизни. Например, возьмем хоть…

– Любовь?

– Возьмем любовь… Кстати, вы признаете это чувство?

– Я знаю о нем только понаслышке, – ответила она, смотря на Сергея блестящими глазами, – а вы, Сергей Иваныч?

– Я признаю. Так вот-с, для одного любовь – это святое чувство, которому он весь, охваченный им, отдается без дум и размышлений; для него это чувство – блаженство, отрада, чудная поэма, целая жизнь; он ревниво оберегает это чувство и, благоговея перед идолом своего сердца, молится только на него и только в нем одном видит и цель, и счастье своей жизни, и чудное утро, и ясный день… Для другого любовь – простая блажь, удовлетворить которую человек волен где ему угодно и как угодно; он и любит женщину не потому, что она вдохнула в него это высокое и чистое чувство, а потому, что она может сыграть роль игрушки его минутных страстей. И тот, и другой правы со своей точки зрения, потому что один в чувстве видит «серьезное», а другой – «пустяки».

Тюфякова задумалась.

Перед ней в несколько мгновений промелькнула ее четырехлетняя замужняя жизнь… Что она видела в ней? Ни радости, ни света, ни ласки, ни привета… пьяные ласки, пьяные объятия и больше ничего… Она вздрогнула от омерзения и отодвинулась от стола.

– Что с вами, Елена Аристарховна? – испуганно спросил Сергей.

– Со мной? Мне кажется, вино слишком крепко, у меня слегка закружилась голова.

На террасе грянуло «ура», и гости снова потянулись к имениннице с бокалами. Ужин кончился беспорядочно. Кавалеры пожимали руки своим дамам, дамы, раскрасневшиеся не хуже утренней зари, хохотали без всякой видимой причины и били кавалеров по рукам веерами.

Андрюша, огорченный невниманием Тюфяковой, к концу ужина наклюкался до того, что надоел даже непритязательной Ахметовой.

Афоня бегал от стола к столу и без всякого милосердия подливал в бокалы шампанское.

Тучный генерал с брюшком пытался произнести какую-то речь, но его никто не слушал. Покачиваясь среди террасы с бокалом в руках и щуря подслеповатые глазки, он распихивал бегавших официантов и взывал гласом вопиющего в пустыне:

– Mesdames! Messieurs! Permettez![12]

Увы, его никто не слушал, и обиженный Цицерон кончил тем, что выпил залпом бокал, сунул его, вместо официанта, какому-то бритому гостю, который долго и с недоумением вертел бокал в руках, не зная, что с ним делать, и затем,