Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

комнатам и саду, официанты торопливо сервировали холодный ужин а-ля фуршет. Почти все гости остались ужинать, за исключением трехчетырех человек, которых любезный хозяин отпустил домой только потому, что они, за чрезмерным возлиянием, положительно не могли ни пить, ни есть, ни ходить, ни стоять.

Один из них, Волкодавов, прощаясь с хозяином, плакал горькими слезами и ругал его алтынником. Другой, тщедушный купец с козлиной бородкой, не мог уже ни плакать, ни ругаться: он только мычал и лез к хозяину целоваться; третий, напротив, опираясь на руки Андрея Афанасьевича и Андрюши, трещал, как кофейная мельница, о какой-то генеральше, которую он перестал уважать с того самого времени, как стал у ней встречать горного инженера в очках, и поминутно плевался.

Проводив таких беспокойных гостей и обругав их грязными свиньями, Андрей Афанасьевич, усталый и измученный беготней и мыканьем из угла в угол, присел в передней перевести дух.

– Устали, папаша? – справился у него Андрюша, вертясь и оправляясь перед зеркалом.

– И не говори. Ног под собой не слышу, ну, что барон… ничего не слыхал от сестры?

– Кажется, уж он ей сделал предложение.

– То есть как это: кажется? Что-нибудь одно: или сделал, или нет…

– Я слышал мельком… впрочем, я теперь вспоминаю: сделал. Она проходила мимо меня, когда мы становились в пары…

– Кто она?

– Аня, папа…

– Ну?

– Ну, и когда я бросил на нее вопросительный взгляд, она нагнулась ко мне грациозно… и… ах, какая бы из нее чудная grande coquette[11] вышла, если бы она только захотела поступить на сцену!..

– Оставь свою сцену в покое… что она сказала-то?

– Не сказала, папа, а шепнула, потому что я в это время стоял с mademoiselle Пряновой… pardon, – поспешил Андрюша, заметив нетерпеливый жест отца, она шепнула: «Андре, барон кончился!»…

– Кончился? Напился, что ль?

– Фи! Разве может человек из высшего общества напиться в семейном доме, папа?.. Для этого есть рестораны, кафешантаны et caetera… кончился – это значит барону дальше идти некуда, он у ног Ани…

– Сам шут не разберет вашу диалектику… ну, если кончился, тем лучше… я очень рад, надеюсь, и Аня тоже рада…

– Еще бы! – с жаром воскликнул Андрюша, взбивая свой хохол. – Такая блестящая партия, как наш милейший барон, встречается не каждый день… Аня, насколько я мог судить по ее довольному лицу, чувствует себя на десятом небе от такого счастья… a propos, папа: ты сколько даешь за Аней приданого?

– Тебе интересно это знать?

– Интересного, положим, для меня в этом ничего нет, но я… мы, то есть… я и Афоня… сколько раз… вскользь, разумеется, и к случаю, говорили барону, что у Анечки лежат в банке триста тысяч.

Андрей Афанасьевич поднял голову и посмотрел на сына.

– Кто же это вас, дураков, просил говорить об этом, а?

– Как, папа! – изумленно передернул плечами Андрюша. – Мы хотели сделать приятное и тебе, и Ане, а ты сердишься. Согласись сам, что такому аристократу, как барон, меньшего приданого и дать нельзя; у него такие связи, такие обширные знакомства, что, право, триста тысяч – не бог знает какие большие деньги.

– Ах ты, барабан, триста тысяч – не большие деньги?

– Для того, у кого ничего нет, разумеется, и сто тысяч – громадный капитал, но для тебя, папа…

– И для меня триста тысяч – громадный капитал, – с сердцем проговорил Андрей Афанасьевич, – а если ты с братцем не знаешь настоящей цены деньгам, так лучше занимайся своею шутовской игрой и не смей раздавать отцовские капиталы без моего позволения.

– Но, папочка, – озадачился Андрюша, сбрасывая с глаза движением бровей монокль, – по последнему нашему балансу…

– Что по последнему балансу? Что?

– Наш капитал выразился в очень почтенной цифре.

– Ваш капитал? Ваш капитал – вихры одни, за которые драть вас следовало бы, чтобы вы не делали глупостей. Вот ваш капитал. Баланс! Дурак! Ничего не смыслишь в цифрах, а лезешь в баланс.

– Папа, но зачем же так волноваться? Я скажу барону… вероятно, он завтра же утром приедет к тебе просить руки и сердца Ани. Я скажу ему, что я ошибся… что у Ани в банке только сто тысяч.

– Что? Да ты за кого же меня считаешь, а? Чтобы барон меня за кулака, за алтынника стал считать?

– В таком случае, папа…

– В таком случае молчи лучше, и, если я только узнаю, что ты компрометировать меня стал, я, брат, не посмотрю ни на какую цивилизацию и научу тебя уму-разуму, слышишь?

– Слышу, папочка, но все-таки… я так огорчен, что сделал тебе неприятность.

– Будет. Больше об этом ни слова, – поднялся со стула Андрей Афанасьич, – поди и посмотри, готово ли ужинать?

– Сию минуту.

– Погоди. А как у вас дела с Тюфяковой?

– О, очень хороши! Она так мила, так любезна с нами, в особенности со мной.

– С тобой? Ну, не думаю, сомнительно, – покачал головою Андрей Афанасьич. – Мне кажется, что она любезнее с Сергеем, с которым она почти весь вечер провела.

– Сергей, папа, нам не страшен: студентик! Ну, что такое студент? Человек, у которого нет ни положения в свете, ни верного взгляда на жизнь… ему еще учиться надо. Конечно, она болтает с ним больше, чем с другими, но болтает из простой вежливости: он все-таки Аршинов, а не какой-нибудь Тяпкин-Ляпкин.

– Все эти ваши там этикеты не для меня писаны… я в них ровно ничего не понимаю, но все-таки, по моему мнению, лучше было бы, если б они не сближались очень…

– Сергей с Тюфяковой? – рассмеялся Андрюша. – Помилуй, папа, ты не знаешь Сергея… это медведь, которого из берлоги надо ружьями выгонять… он нигде не бывает и никого и ничего не знает… Держу пари, что Тюфякова его увидит не раньше, как чрез полгода, и то случайно где-нибудь: или у нас, или… я уж, право, и не знаю где… он сидит вечно дома и долбит, как дятел, книгу…

– Тебе лучше знать, – проговорил успокоенным тоном Андрей Афанасьич и отправился в кабинет просить картежников ужинать.

Гости так же шумно, как и во время обеда, обступали столики и усаживались своими компаниями.

Оркестр лениво дотягивал последние номера программы.

На террасе было шумно. Тут поместились