Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

я тем не менее знаю. И представь, дед, ты его тоже отлично знаешь… Он такой добрый и хороший, такой милый и славный человек, что нельзя его не любить, и я его люблю всей душой, всем сердцем. Дед, успокойся, – остановил он старика, беспокойно задвигавшегося в кресле, – я не назову его имени, но…

Афанасий Иванович смущенно взглянул на внука и замигал глазами.

– Но расцеловать его я все-таки расцелую. Можно, дорогой дед? – тихо проговорил Сергей, взяв руки старика в свои.

На глазах старика сверкнули слезы. Он освободил свои руки и, положив их на плечи внука, быстро притянул его к себе.

– Ступай, ну тебя! – проговорил он, крепко целуя внука. – Только ей ни слова, слышишь, школьник, не желаю я, чтобы она знала. Слышишь, свет?

– Слышу, дед.

Студент обнял старика и спустился вниз.

В зале столов уже не было. Вдоль стен стояли стулья и поджидали танцоров. Из сада неслись звуки штраусовского вальса, а на террасе, расположившись за столиками, сидели дамы и, треща и хохоча, уничтожали мороженое.

За одной из латаний он заметил Суматохина, который, несмотря на громкий смех дам и музыку, раздававшуюся чуть не над самым его ухом, безмятежно спал в широких креслах, сложив на своем гигантском животе пухлые, мясистые руки, Сергей сошел с террасы в сад, над которым уже спустились сумерки, и пошел по дорожке.

Где-то его окликнули.

Он остановился и, увидав сквозь кусты светлое пятно, направился туда.

На скамейке сидела Тюфякова с Афоней.

– Свежеть стало, – передернула она нервно плечами. – Афанасий Андреич, будьте любезны, принесите мне накидку.

Афоня поклонился вдовушке и стремглав бросился в дачу.

– Сергей Иванович, я здесь, – окликнула Тюфякова студента, обходившего кусты жасмина, – а вы опять пропали.

– Я был у деда, Елена Аристарховна, – ответил тот, садясь на скамейку.

– У Афанасия Ивановича? Я познакомилась с ним только сегодня.

– И раньше вы не видали его нигде?

– Кажется, нет. Прекрасный, симпатичный старик.

– Чудный человек, – восторженно проговорил Сергей.

– Вы его очень, я вижу, любите.

– О да. И нельзя не любить такого человека. Он для меня сделал больше, чем мог сделать родной отец, а этого забыть никогда нельзя…

– Вы правы. У меня тоже был такой же человек, как и ваш дед, сделавший для меня гораздо больше родного отца…

– Он умер?

– Не знаю. Знаю только, что его звали Прокофьичем, а где он жил, кто он был – я так и не могла узнать… Когда-нибудь я расскажу вам некоторые эпизоды из моей жизни, если только они покажутся вам интересными, а теперь – не хотите ли пройтись по саду?

– С удовольствием, но вам, кажется, нужна накидка?

– Ничего мне не нужно, – засмеялась вдовушка, – между нами, мне ужасно надоел Афанасий Андреич, и я под благовидным предлогом удалила его за накидкой. Пусть побегает теперь и поищет нас…

Тюфякова крепко прижала к себе руку Сергея и свернула на заднюю аллею.

Несколько минут они шли молча.

Сергей чувствовал, как билось сердце Елены Аристарховны, и невольно взглянул на ее раскрасневшееся лицо.

– Я никак не могу привыкнуть к шампанскому, – проговорила она, обдавая студента горячим дыханием, – оно ужасно туманит голову.

– Не хотите ли сесть?

– Нет, зачем же?.. Ах, какой чудесный вечер!.. Смотрите, какою розоватою пеленой ложатся сумерки на эти гигантские сосны. Я не люблю Сокольников, эти столетние сосны слишком мрачны и навевают тоску.

– Мне они тоже не нравятся. Вы, кажется, живете в Петровском парке?

– Да. Моя дача недурна… да вы сами увидите ее в воскресенье.

– В воскресенье? – с недоумением проговорил тот.

– Ну да, в воскресенье. В воскресенье вы и ваша мамаша у меня обедаете.

– Значит, мама дала слово?

– Ах, вы формалист, Сергей Иванович! – хохотала вдовушка. – Ну, конечно, дала слово… Впрочем, – добавила она, лукаво посматривая на студента, – если вы захотите огорчить меня, можете остаться и дома.

– Напротив, я с удовольствием воспользуюсь вашим любезным приглашением, тем более…

– Тем более?

– Что в воскресенье я положительно никуда не собираюсь…

– Мерси, вы очень любезны, – закусила та нижнюю губку и тотчас же расхохоталась, показывая Сергею на мелькавшую по саду фигуру Афони с накидкой в руках. – Бедный, он от беготни растает, как мороженое… Знаете, о чем мы толковали с ним?

– Угадать нетрудно. О скаковых лошадях.

– Ошибаетесь. О скаковых лошадях он говорит с мужчинами.

– Это он вам сказал? А с женщинами?

– С женщинами о лошадях он не говорит…

– Это не ответ, Елена Аристарховна. С вами, например, он говорил… о чем?

– Я и не подозревала, что вы так любопытны, – вскинула на Сергея глаза Тюфякова.

– Представьте, я совсем не любопытен… и мне положительно все равно, о чем бы он с вами ни говорил…

– Будто?

– Могу уверить вас.

– Я очень рада за вас. Любопытство – женская слабость, а мужчина должен быть выше всех слабостей… не правда ли? А ваш кузен – очень неглупый человек… он скучен, это правда, но взгляды его положительны…

– На что, например?

– Например, на брак.

– Темой вашего разговора с ним, значит, был брак?

– Да. И знаете, я должна вам сказать откровенно: его взгляд на этот предмет так широк и так человечен, что, право, ни одна девушка ни на минуту не задумается отдать ему руку и сердце…

– И вы уверены, что он эту широту и человечность взгляда внесет и в свою семейную жизнь?

– О, конечно! Юность тем хороша, что она не умеет лгать и говорит всегда только то, что чувствует и чем живет ее внутреннее я…

– А вы сами, Елена Аристарховна, – с невольной тревогой в голосе спросил Сергей, – вы… пошли бы за него, если б он сделал вам предложение? Простите мой вопрос, не совсем скромный, но… не настолько, чтобы вы не могли на него отвечать.

Тюфякова медленно подняла глаза на Сергея и быстро их опустила.

Тонкая, едва уловимая улыбка скользнула по ее губам и скрылась в ямочке правой щечки.

– Вальс, вальс! Слышите, Сергей Иванович? Начинается бал, а мы с вами болтаем о пустяках, – заговорила она, порывисто увлекая студента к террасе, – посмотрите, с каким