Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– О чьей глупости?

– Вообще о людской глупости.

– Ах, а мне показалось, что вы спорили об искусстве, pardon!

– Как видите, искусство в нашем споре ни при чем. Ну-с, Сергей Иванович, не угодно ли вам допить бокал, не забывайте, что вы мой кавалер, а всякий порядочный кавалер должен беспрекословно исполнять все прихоти своей дамы.

– Вы забыли одно обстоятельство, Елена Аристарховна, я ваш кавалер только на первую кадриль.

– И на вторую…

– Разве?

– Ах, какая у вас ужасная память, – рассмеялась Тюфякова, – вы забыли, может быть, что и лансье со мной танцуете?

– Я? Лансье?

– Вы, лансье, – с убеждением произнесла вдовушка и, нагнувшись под столом, дотронулась веером до руки Олимпиады Сергеевны. – Олимпиада Сергеевна! Скажите, пожалуйста, ваш сын всегда так рассеян, как сегодня?

– Сережа? – улыбнулась та, с любовью смотря на сына. – Я за ним этого не замечала.

– Представьте, ужасно рассеян сегодня. Вы с кем сидели, Сергей Иванович?

– Я вам уже говорил, что с вашей китайской стеной.

– А затем?

– А затем с этой, с Ахметовой!

– Ну, вот и причина вашей рассеянности, – сдвинула брови Тюфякова, – не правда ли?

– Вы ошибаетесь!

– Нет!

– Да. Я также скучал с ней, как и вы.

– То есть так же смеялись, как и я?

– Нет, я скучал, как скучают обыкновенно все люди. Видите, какая между нами разница?

– В способах скучать? Не спорю. Всякий скучает по-своему.

– Ваш способ скучать – веселый способ.

– А ваш чересчур скучный. Что лучше – дело вкуса, а о вкусах, как известно, не спорят. А знаете, что я вам скажу, Сергей Иванович! – понизила голос вдовушка, отбрасывая от себя пустой бокал, который покатился по столу, ударяясь о соседние бокалы. – Ахметова – прекрасная девушка.

– Это я знаю.

– Знаете уже? Вы давно знакомы с ней? – живо спросила она.

– Года два-три, то есть, вернее сказать, встречал я ее раза два-три.

– Говорят, она прекрасно образована, отличная музыкантша и весела всегда, как птичка.

– Может быть. Но…

– Но?

– Но она меня очень мало интересует, Елена Аристарховна.

– Неужели? А я думала…

– Напрасно думали… постойте, кто-то говорит речь!

Тюфякова повернула голову и увидала стоявшего с бокалом в руках высокого господина в очках, говорившего что-то глухим надтреснутым голосом.

– Что это такое? – спросила она у студента.

– Обыкновенный спич. Разве вы не знаете, что торжественные обеды не обходятся без спичей?

«Спикера», впрочем, мало кто слушал, большинство гостей уничтожало пирожное, запивая его шампанским, и, не обращая внимания на спич, вело беседу с соседями. Только когда спикер собрал все силы своего растрепанного голоса и крикнул «ура», все гости охотно поддержали его и с замечательным единодушием схватились за бокалы.

– О чем он говорил? – спрашивал какой-то красный, как кумач, купец у своего соседа.

– А черт его знает! – равнодушно махнул тот рукой. – Выпил лишнее человек, ну и… пошел имнастику производить… из брехунцов, должно быть.

А «брехунец» между тем, кончив спич, прослезился и, подойдя к хозяину, чокнулся с ним и с чувством повис на его широкой груди.

Сергею стало и неловко, и противно.

– И все это ложь, – проговорил он, с омерзением смотря на спикера. – Пьяный язык, пьяные фразы и пьяные излияния чувств… А вот и другой начинает… послушайте, Елена Аристарховна, именинницу он сравнивает с розой, благоухающей чудными ароматами, а дядю с теткой – с библейскими Иаковом и Ревеккою… лакейство, доведенное до пес plus ultra[9].

– Я к нему уже привыкла.

– А меня всегда он возмущает. Я понимаю еще убежденного лакея, но пьяный лакей, который завтра же, проспавшись как следует, будет ругать всячески и благоухающую розу, и Иакова с Ревеккой, – меня возмущает до глубины души, и что всего гаже и мерзее, это именно то, что и дядя, лобызая этого прохвоста, ни на минуту не сомневается в том, что он, этот прохвост, тут же, за его спиной, начнет его ругать и алтынником, и аршинником, и неучем, и мужиком; теряешься просто в догадках, кому и для чего эта ложь нужна?

– Для света, Сергей Иванович. Мы все живем напоказ, живем не для себя, как жили наши отцы и деды, живем для других. Мы тянемся за светом и, сознавая себя денежными аристократами, сознаем вместе с тем, что, тратя на никому не нужный блеск громадные деньги, теряем вместе с тем и здравый смысл.

– Это печально и возмутительно.

– Но это так. И, что всего обиднее для вас, – с усмешкой произнесла вдовушка, – вы обязаны всех этих прохвостов и лакеев любить, как самого себя.

– И стану любить. Буду возмущаться и все-таки буду любить… Не вина людей, если они не ведают, что творят.

– Напротив, ведают и творят.

– Неправда. Если б люди знали истину, они не творили бы того, что возмущает и совесть, и нравственное человеческое чувство… Впрочем, разговор этот, Елена Аристарховна, за обедом, где купеческие дочки сравниваются с розами, а купцы первой гильдии – с патриархами, едва ли уместен.

– Совершенно согласна с вами… Будем говорить о другом, например, об Ахметовой.

– Она вас, кажется, очень интересует?

– Вас нет, я это знаю, позвольте, однако, еще спич! Когда же будет конец этому словоизвержению.

– Спикеры, очевидно, не читали Кузьму Пруткова, у которого есть прекрасное изречение: «Заткни фонтан, дай и фонтану отдохнуть!»… Уйдемте от фонтанов, которых не хотят заткнуть…

– Уйдемте. Подают кофе, следовательно, мы можем благодарить любезного хозяина за хлеб и соль.

Тюфякова, взяв под руку студента, двинулась к Андрею Афанасьевичу, который в это время целовал Олимпиаду Сергеевну и, благодаря ее за посещение, крепко пожимал ее руки.

– А я к вам все собираюсь, сестрица, – говорил он, ласково заглядывая ей в глаза.

– Всегда буду рада вас видеть, Андрей Афанасьич, – ответила та, следя за сыном.

– Да все недосуг, сестрица; давно бы собрался, да дела на части разрывают, а у меня, кстати, и дельце до вас есть, серьезное дельце… поговорить надо.

– Милости просим, я всегда дома.

– На этой же неделе к вам приеду, в четверг либо в пятницу,