Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Сергею стало смешно.

– После! – проговорил он в тон толстяку. – Жди, когда это будет «после».

– Скоро, мой красавец, скоро-с! – с ажитацией прохрипел толстяк. – У Ахметова рак в печени, не пройдет и года, как эта хохотушка окажется обладательницей трех миллионов!

– Вы даже и это знаете?

– Знаю-с. Я, шер студиоз, все знаю. Не ради чего иного прочего, как говорил какой-то мудрец, а ради продолжения рода человеческого знать должен. Скольких я законным браком сочетал и скольким счастие предоставил – сосчитать не могу.

– Вы что же, специально сватовством занимаетесь? – покосился Сергей на толстяка.

– Не специально, а иногда, из любви к человечеству, матримониальными наклонностями страдающему. Жаждет человек продолжать, так сказать, свою фамилию и не знает, чрез посредство какой фамилии сей акт совершить, ну и являешься к этому человеку, как Deus ex machina[7], и решаешь судьбу его потомства; процентов за сие я не беру, почестями же пользуюсь, а доверием и того наипаче; несчастных браков у меня нет, да и быть не может, ибо действую осмотрительно и сообразно обстоятельствам желающих сочетаться браком.

Толстяк отправил в рот громадный кусок разварного судака и запил его глотком рейнвейна.

– Благодарное купеческое потомство должно мне памятник воздвигнуть за союзы, благодаря коим оно свет увидело, так-то-с! – самодовольно похлонал себя по брюшку толстяк. – Знают меня все, и в бескорыстии моем убеждены основательно, а если вы меня спросите, почему я к брачным союзам такую слабость питаю, могу отвечать откровенно: дел у меня никаких нет, а при безделье и брачный союз дело. И к тому же был сам женат трижды, следовательно, могу о браке судить безошибочно.

– Вы три раза были женаты? – с удивлением воскликнул Сергей.

– Я-с. Женился бы и в четвертый, да законом сие воспрещено. Могу о сем сожалеть, но против рожна прати не могу. По собственному опыту, значит, и по глубокому убеждению желаю каждому человеку браком сочетаться… Советую, шер студиоз, соседку не упускать из виду: проваляетесь всю жизнь, как сыр в масле, и ежели умрете преждевременно, так только от несварения желудка… от другой какой-нибудь иной пакости и умереть не можете!.. Вы смеетесь, студиоз? Идеалы еще вовсю гуляют? Пустяки-с! Идеалы так и останутся идеалами… а жизнь – жизнью… Знаете пословицу: гусь свинье не товарищ… а жизнь ведь свинья, и какая еще прожорливая свинья… все слопает, только подкладывай… и разбирать не станет: идеалы это или желуди… тварь-с! поверьте опыту, что это так!.. Сейчас у меня отличное дельце наклевывается…

– Сергей Иванович, вы очень невнимательны к своей даме! – дернула бесцеремонно за рукав Сергея барышня. – Все говорите с этим мастодонтом, а со мною ни слова.

– Виноват, но… у меня есть серьезное к нему дело, – деловито отвильнул Сергей.

– За обедом? Ха-ха-ха, это интересно.

– У мужчин всегда может быть дело: и до, и во, и после обеда, – ответил он. – Pardon! Ну-с, господин сосед… Вы говорите, у вас дельце какое-то?

– Да. А соседка в вас влюблена, – нагнулся толстяк к уху Сергея, – лови момент за хвост! Советую! Отечески советую! С вашею рожицей, шер студиоз, отличную можно аферу сделать, только лови момент… лови и пользуйся плодами ловли… Лафиту выпьем?

– Это можно.

– Наконец-то!.. Мужчина без рюмки вина все равно что красивая женщина без улыбки, никакого вида нет, votre sante[8]! А я вас женю, студиоз, – откинулся толстяк на спинку стула так, что тот затрещал, – черт знает, что за стулья стали делать, прислониться нельзя! – посетовал он, залпом выпивая стакан лафита. – Лафит недурен, мало подогрет, но недурен… Чего метрдотель смотрит, скажите, пожалуйста? – с комическим ужасом воскликнул толстяк, наливая себе новый стакан.

Сергей рассмеялся.

– Терпеть не могу этих торжественных обедов, – брюзжал толстяк, проглатывая лафит, – везде и во всем упущение и недосмотр: одно недогрето, другое перегрето, для такого гурмана, как я, это смерть. Прекрасный лафит, – чмокал он оттопыренными губами, – а недогрет… вандалы!..

– Лафит как лафит! – заметил Сергей, делая длинный глоток. Толстяк презрительно оттопырил губы и отодвинул стакан.

– Вот когда у вас, студиоз, будет миллион в кармане, вы не станете, во-первых, говорить таких глупостей, а во-вторых – пить скверно подогретое вино… Я здесь, здесь! – закивал он головой кому-то. – Votre sante, madame! – поднял он высоко стакан с лафитом и залпом опорожнил его. – Мадам Тюфякова… знакомы с ней? Моя, так сказать, пациентка! – прохрипел толстяк.

Сергей вздрогнул.

V

– Лакомый кусочек, батенька! – облизнулся толстяк, с восхищением посматривая на вдовушку.

– Вы ее тоже кому-нибудь сватаете? – спросил Сергей равнодушно деланым тоном.

– Не без того-с, шер студиоз, – подмигнул лукаво тот и долил стакан Сергея лафитом, – склеиваю дельце, не знаю только, как склеится: желательно мне ее осоюзить с единым из фисов достоуважаемаго хозяина.

– С каким же именно?

– Для меня безразлично. Который завоюет золотое сердечко вдовушки, тот и пусть кладет ее миллиончики в карман.

– Значит, она очень богата?

– Сугубо-с. Пять миллионов и самых настоящих в недрах ее кассы полеживают, завидная невеста, шер студиоз!

– Действительно завидная, пять миллионов денег – немало! – в тон толстяку проговорил Сергей.

– Ага, и у вас, батенька, аппетитец разыгрался, не зевайте, ловите соседку, – рассмеялся тот.

– Мне вдовушка больше нравится, чем соседка, милейший сосед.

– У вас губа не дура, и таблицу умножения, как видится, знаете прекрасно, a votre sante! – снова поднял толстяк стакан с вином, кивая головой пожилому гладко выбритому купцу. – Корневиков, Михаил Платоныч, – объяснил он студенту, – слыхали, может быть?

– Корневиков? Нет, не знаю…

– Эх, молодежь! – с сожалением вздохнул толстяк. – Смотрите вы в книгу и видите одну фигу! Как Корневикова не знать, помилуйте, да его имя по всей России известно, мануфактурист-миллионер, и в голове мозга настоящая, двадцать пять лет тому назад приказчиком был, а теперь поди достань его, а рядом с ним Раструбин, тоже миллионер. Этот, впрочем, миллионы контрабандой нажил; было, шер студиоз, такое времечко, да прошло оно, золотое, и вспять не вернется!

– Надо радоваться, что прошло, а вы,