Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

им у нас взять нечего, а за дрянь выдавать – себе на шею только сажать. Прокутят, промотают приданое да отцу жен и пришлют. Помяни ты мое слово, школьник, так будет, и за дело: не в свои сани не садись… Вот теперь словно волчок вертится барон какой-то.

– Фон Штрезе.

– Ну вот. Ничего хорошего из этого не будет. Я хоть и в мезонине живу, а все знаю и вижу.

– И по моему мнению, тоже, дед. Не очень красивы слухи ходят про барона. Я предупреждал Анюту.

– Анюта глупа, а глупым девкам только блеск да треск нравится. Нет, я на Андрея своего удивляюсь: парень умный, а такую глупость дозволяет…

– Ты бы, дед, поговорил дяде.

– Говорил! – махнул старик рукой. – Да разве он меня теперь послушает? – горько усмехнулся он. – Было время, каждое мое слово обеими ушами ловил, а сейчас что я ни скажу – мимо ушей пропускает, как будто я и не говорил ничего. Весь в меня он, самолюбец… И так же за свою гордыню поплатится, как и я поплатился… Дела сейчас как расширил – ума одного не хватит, а помощников нет…

– А Афоня с Андреем, дед?

– Ну, какие это помощники? У одного на уме скачки да арфянки, а у другого – любительские театры. Нарядится шутом гороховым и ломает комедию. И отец с матерью с большого ума ездят его глядеть и в ладоши хлопают… Тьфу! Современность поощряют!

– Дед, да, может быть, у Андрюши действительно талант есть?

– Талант? Да что он, выродок, что ли? Али ума какого особенного? Трех слов кряду сказать не может, грамоте как следует не доучился, – из третьего класса ведь его выгнали, – а в актеры полез… Талант! Неученый я человек, школьник, с «буки-аз-ба» да «веди-аз-ва» век свой прожил, а понимаю, что и таланту учиться да трудиться надо. А он что? Учился где? И бриллиант гранят, чтобы игра от него была, а талант и того наипаче гранить да шлифовать надо… Нет, школьник, ни из того, ни из другого пути не будет. А могли бы купцами быть, и хорошими купцами, если бы у Андрея Бог разум не отнял… И ни себе, ни им пользы не сделал: и их в шалопаи, в гороховые шуты вырядил, и себя помощников лишил. А колесо завертел большое; одному и справиться невозможно…

– Дед, значит, дело у дяди не из блестящих?

– Как тебе сказать, школьник? Показывают они мне балансы бухгалтерские, да плохо я что-то этим балансам верю. Прежде, когда я сам дело вел, у меня бухгалтерии настоящей не было, а сочтешь, сколько товару налицо, приложишь к этому должников с имуществом и видишь, есть у тебя прирост аль нет. Колесо вертел не ахти какое, ежели по нынешним делам судить, зато никому ни копейки должен не был. И спал спокойно, без всякой думы о сроках. А нонче, вон, бухгалтерию завели… Активы да пассивы такие в балансах пошли, что сам леший ногу переломит: что ни строка, то миллионы, а разбери ты эти миллионы, разочти их по своему разуму, и выйдет кукиш с маслом. Ты учился бухгалтерии-то?

– Нет, дед.

– И отлично сделал. Положим, ты не купец, а для купца – заманчивая она, дьявол. То же, по моему мнению, что коромысло. Положил его на плечи и надевай на оба конца по ведру; одно активом называется, а другое – пассивом.

Студент расхохотался.

– Верное определение делу, и чем тяжелее ведра, тем больше трут плечи.

– Не купец ты, а понимаешь эту механику! – удивился дед, хлопая по коленам внука. – А какое бы ты ведро взял, ежели бы на тебя коромысло надели, а? – подшутил старик.

– Я? Разумеется бы, актив, дед! – смеялся тот.

– Шельма ты, школьник, и сейчас видно, что ты не купец! Купцу равновесие нужно. Ежели у него актив перетягивает, он сейчас должечку в пассив подсыпет… а иной раз и пересыпет, и не увидит даже, как пересыпет. Актив-то назади, его не видать, а пассив впереди – можно и рукой придержать… так, школьник, что ль?

– Не знаю, дед, тебе лучше знать. Я ведь не купец, – засмеялся студент.

– Купец не купец, а соображение купеческое в тебе осталось… врожденное это, школьник… Да! Откровенно тебе сказать, не нравится мне колесо, заведенное Андреем. Если сломается, боже упаси, в прах рассыплется. Велико уже очень: плотников не хватит на починку.

На лестнице раздались шаги, и в комнату старика влетел Андрюша Аршинов, среднего роста брюнет, с завитым хохлом и гладко выбритым подбородком. На нем был надет безукоризненно сшитый фрак с бутоньеркой из роз, а на груди болтался монокль, который звенел, беспрестанно задевая за бриллиантовые запонки.

Андрюша широко раскрыл объятия и, обдав студента запахом самых модных духов, заключил его в объятия.

– Серж! Друг! Наконец-то ты, свинья, приехал! Это, братец, черт знает что такое! Целых два месяца не видались… Дедушка, не правда ли? Свинья, братец, превосходная свинья!

– Ах, Андрюша, Андрюша! – улыбнулся студент. – Ты неисправим.

– Нет, ты, друг, неисправим! Ты потерял, вероятно, наш адрес? – иронически спросил он студента.

– Адреса вашего я не терял, но приехать к вам не мог потому, что был очень занят. А наш адрес тебе известен?

– Не мог, друг… понимаешь, буквально не мог… при всем желании, черт возьми… a propos[6], твоя маман все хорошеет, а ты, кажется, начинаешь полнеть… И знаешь, почему не мог? Разорвали меня на части… честное слово! Один просит: сыграй, другой просит, играешь – то в Богородске, то в Филях, то в Кускове… Кстати, завтра я играю в Богородском… Друг! Серж! Приезжай и посмотри мою игру.

– Завтра? Не могу.

– Вздор! Ах, какая ты свинья, братец! Ты должен приехать, черт возьми, обязан, наконец!

– Даже обязан?

– Разумеется, тем более что ты не видал, как я играю. Дедушка, скажи ему, что он должен приехать смотреть меня.

– Да что ты за невидаль такая? Весь ты тут, гляди его, школьник!

– Дед, ты отстал от века! Представь, он не признает искусства! Да искусство – это жизнь, это… это… Нет, Серж, если ты не приедешь завтра в Богородское, я рассержусь на тебя… Ты пойми, я играю лучшую роль в моем репертуаре, Агишина в «Женитьбе Белугина».

– Видишь ли, Андрюша,