Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Вы угадали, Елена Аристарховна. Прекрасный молодой человек. Хотя мне, как близкому родственнику, и не следовало бы хвалить его, но справедливость требует отдать ему должное… Вы, кажется, встречали его где-то?

– Где? – рассмеялась вдовушка. – Да у себя.

– У вас? – с недоумением переспросил тот. – Сергей ничего не говорил об этом.

– Его визит ко мне был случайный. Прошлою зимой с моею старушкой-няней сделался припадок. Я перепугалась и послала горничную за первым попавшимся доктором. Не прошло и пяти минут, как она привела вашего брата.

– Сергея? Где ж она его взяла?

– У ворот его поймала! – смеялась вдовушка, обмахиваясь веером. – Ваш брат проходил мимо. Моя горничная остановила его вопросом: не медик ли он? Он отвечал утвердительно, явился в квартиру и провозился с моею няней часа два. В суматохе я позабыла спросить его фамилию и очень обрадовалась, увидав его чрез полгода в вашем доме. Он на последнем курсе, кажется?

– Кончалый. Надеюсь, Сергей помог все-таки вашей няне?

– И очень. Странно только, что я его нигде не встречала.

– Ничего нет мудреного, Елена Аристарховна. Он не от мира сего.

– То есть?

– То есть не признает мира и его удовольствий. Сидит, обложившись книгами, дома и не желает знать, что совершается на белом свете.

– Серьезный человек.

– Не по его летам даже. А вот и моя маман, – кивнул головой Аршинов на полную даму, которая шла им навстречу, разговаривая с Олимпиадой Сергеевной.

– А эта дама, что с ней?

– Belle-mere[5] моего кузена Сергея. Олимпиада Сергеевна, урожденная Алеева.

– Алеева? Я много про нее слышала.

– Хорошего, разумеется? – поторопился спросить Аршинов.

– О, конечно! – ответила вдовушка и с улыбкой поспешила навстречу идущим дамам.

Сергей между тем поднялся по витой чугунной лестнице в мезонин дачи и вошел в первую комнату направо.

В широких удобных креслах, обитых штофом и стоявших у открытого окна, сидел дедушка Афанасий Иванович Аршинов. Отразились годы и на его когда-то мощной, богатырской фигуре. Стан его сгорбился, голова тряслась, руки дрожали. Пожелтевшее лицо и высокий лоб были изборождены глубокими морщинами, а белоснежная борода с проглядывавшею желтизной по бокам спускалась волнами до пояса. И только одни глаза, выглядывая из глубоких впадин, горели жизнью и составляли резкий контраст с разрушавшеюся оболочкой могикана.

Облокотившись на подоконник, он смотрел в сад и прислушивался к грохоту экипажей, подъезжавших к аршиновской даче.

Услыхав скрип двери, он оторвался от подоконника и, увидав входившего внука, радостно закивал ему головой.

– Здравствуй, дед! – подбежал к нему студент и, схватив его голову руками, крепко поцеловал в губы сиявшего улыбкой старика.

– Здравствуй, школьник, здравствуй! – шутливо проговорил тот, подвигая к себе свободное кресло. – Садись, гость будешь.

– Да ты не беспокойся, я сяду. Вот так. Ну-ка, дай сюда руку… ничего, пульс прекрасный. Как себя чувствуешь, дед?

– Как тебе сказать, школьник? Ноги вот плохи стали… не слушаются, а то я хоть куда… Не потереть ли мне их спиртом каким, а?

– Что ж, – улыбнулся Сергей, – можно и спиртом.

– Да каким, посоветуй ты мне… ревматизм, я думаю, у меня это гуляет, а?

– А ты бы, дед, с доктором посоветовался.

– Ну вот, с доктором… стану я у чужих лечиться, когда свой есть! – засмеялся Афанасий Иванович. – Кончаешь ведь?

– Кончаю.

– Ну, а ты, брат, кончай скорей… а то я вот возьму да и помру… и залечить тебе меня не придется. Хе-хе-хе… Ты один приехал али с матерью?

– Конечно, с мамой, дед.

– Ну, ну… как сейчас помню, тебе лет пять было… привез я тебе азбуку с картинками и говорю: ну, Сергей, давай, брат, учиться, а ты в рев.

– Ты мне это не раз уже рассказывал, дед.

– Рассказывал? Память у меня плоха стала, школьник. Пора, пора и на покой.

– Поживешь еще, дед…

– Ну? Нет, плох стал, брат, и спина болит, и ноги, и одышка, вот женю тебя только, да и прощай!

– Я жениться еще и не собираюсь, дед.

– Так вот я и буду ждать, пока ты соберешься! – ухмылялся тот, поглаживая бороду. – Пора, школьник, и бабой обзавестись, пора, ишь у тебя борода-то какая, а ты жениться не хочешь, – невесты, что ль, на примете нету?

– И то нету, дед.

– Найдем. Мы с матерью, школьник, отыщем, что тебе нужно, добрую девку сыщем, с душой настоящей. Ну-ка, нагнись ко мне, словно ты похудел, школьник, а?

– Не думаю.

– Похудел. Работаешь много. Ох, ученье, ученье, большое от него вашему брату мученье! А помнишь, – да нет, где тебе помнить, в ту пору тебе лет восемь было, ты урок не выучил из арифметики. Ну, мать принесла розгу. «Ложись, – говорит, – лентяй!» И выдрала бы, если б я у ней розги не отнял. Бросился ты ко мне за спину, обхватил ручонками ноги и орешь во все горло: «Дедушка, не буду, мамочка, не стану»… Хе-хе-хе, попробовал бы березовой каши, если б не я… Помнишь аль нет? – любовно заглядывая в лицо внука, усмехался дед.

– Не помню. Но я это уже слышал от тебя.

– Рассказывал? Совсем ослабла память, школьник! Поработала она у меня на свой пай достаточно, пора и ослабнуть, да! Я и то намедни… когда это было… да на Пасхе, матери твоей говорю: «Женим мы, Аринушка, Сережу на дворянке, потому у дворян воспитание совсем другое»… Против дворян ты не в предубеждении, школьник?

– Погоди, дед, ты сперва вот жени Афоню с Андрюшей, тогда и за меня принимайся, – отшучивался студент.

– Ну, те, брат, и без меня женятся, – нахмурился старик. – Пустой народ, школьник, а?

– Они добрые ребята, дед, распущенны только.

– А почему распущенны? Мать – дура, а отец – в современность полез. Чем глупее дети себя ведут, тем, по его мнению, современнее. Вот тоже и девок теперь за князей да за баронов желает выдать, а? В аристократы лезет, да кто лезет-то? Прадед его в лаптях в Москву пришел, а он в родство к графам да князьям протирается. Дело это, школьник, али нет?

– Отчего же, дед, если попадутся хорошие люди.

– Хорошие-то в аршиновскую семью не полезут,