Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Ну что такое товарищи, когда играет твой брат? Нет, ты ужасная свинья, Сергей… Кстати, вот и два билета в первом ряду… Аплодировать и вызывать я не запрещаю, хотя, должен сказать тебе откровенно, очень утомляюсь от этих вызовов, но… не надо спорить с публикой. Серж, бери же билеты…

– Право, я не знаю, Андрюша… и зачем, к чему два билета?

– А для твоей маман?

– Моя маман не ездит в театры и в особенности в такие…

– Но ведь я играю, ты пойми… Я буду сам ее просить… ах, черт возьми, совсем забыл; я пришел ведь за вами… пожалуйте обедать… Серж! Дедушка! Же ву при!..

Андрюша вильнул хвостами фрака и скатился с лестницы. Следом за ним спустился и Сергей с дедом.

Обширная зала аршиновской дачи была полна самых разнокалиберных гостей. Были тут и представители именитого купечества с бородами и без бород, но обязательно с брюшками внушительных размеров, были и простые купцы, без всякой именитости, биржевые маклера и люди совсем неизвестных профессий. Как светлые точки на темном фоне картины, мелькали юные офицерики, приглашенные специально для танцев, и два-три штатских генерала с петличками во фраках.

Мужчины, громко разговаривая и раскатываясь дробным смехом, обложили стол с закусками, тянувшийся вдоль поперечной стены залы, и, толкая и извиняясь друг перед другом, замаривали проснувшегося перед обедом червячка. Хозяин не успевал повертываться, чтобы чокнуться с лезшими к нему гостями, и, обливаясь потом, от тесноты и выпитых рюмок, бормотал стереотипные фразы:

– Прошу без церемоний! Пожалуйста! Прошу!

И гости действовали без церемоний. Гремели тарелки, звенели ножи с вилками и поминутно раздавались возгласы:

– Петр Иванович, вам какой прикажете? Полынки? Вам, Андрей Федорыч, что: чищеной или очищенной? Рекомендую семгу, господа… удивительная рыба!

Один из штатских генералов, со сферическим брюшком и застывшей улыбкой на прищуренных глазах, с таким остервенением накинулся на зернистую икру, что стоявший возле него с разинутым ртом приземистый купец не удержался и толкнул в бок соседа.

– Обрати внимание, как жрет! – прошептал он, кивая левым глазом на убиравшего за обе щеки с приятною улыбкой икру обладателя петлички. – Барин по видимости, а лопает на манер ломового извозчика. Надо полагать, чемодан свой до той степени наколотит, что и крышкой не захлопнет.

– По купцу редко ходит, оттого и остервенился, – ответил тот, отправляя в рот громадный кусок семги.

Многие из закусывавших бросились к старику Аршинову; пожав ему руку и справившись с набитым ртом о здоровье, утекали снова к закуске.

Студент, ведя под руку деда, прошел в гостиную, где сидели дамы. Некоторые из них встали и пошли поздороваться со стариком. Сергей выпустил руку деда, окинул быстрым взглядом сидевших дам и вспыхнул. В углу, на кушетке, сидела его мать и молодая вдовушка Тюфякова. Они обе с улыбкой смотрели на него и звали к себе короткими кивками головы.

IV

Сергей подошел к ним и сел на место матери, которая пошла поздороваться с дедушкой Афанасием.

– Что за чудная женщина ваша мать, Сергей Иванович, – заговорила Тюфякова, любуясь из-за веера студентом. – В какие-нибудь полчаса я успела уже влюбиться в нее по уши.

– Вот как! – улыбнулся Сергей.

– Да. И я завидую вам… о, если б у меня была такая мать!

– Ваша матушка умерла? – с участием спросил Сергей.

– Этого мало. Я совсем ее не знала… Она умерла, когда мне было всего лишь несколько месяцев от рождения…

– Теперь я понимаю все…

– Я не видала матери, не знаю до сих пор, что такое материнская ласка, материнский поцелуй, – с грустью ответила Тюфякова, следя за движениями Олимпиады Сергеевны, остановившейся посреди гостиной с какою-то полною дамой.

– Да, это ужасно, и я от души жалею вас…

– Скажите, пожалуйста, – перебила его Тюфякова, – кто эта полная дама, что разговаривает с вашею матерью?

– Право, не знаю…

– А эта, что подошла к ним?

– В голубом платье? Тоже не знаю, – развел руками студент.

– Да вы никого, кажется, не знаете, – засмеялась та.

– Почти никого.

– Я слышала, что вы нигде не бываете, но не знать гостей родного дяди – это даже и для такого домоседа, как вы, чересчур уже…

– У дяди, Елена Аристарховна, я тоже редко бываю и избегаю посещать его званые обеды и вечера.

– Понимаю, вы – мизантроп.

– Напротив. Я очень люблю людей.

– Но любите их издали?

– Вы угадали, – засмеялся студент, – издали они кажутся гораздо лучше, чем вблизи…

– Представьте, я одних с вами убеждений… но до них я дошла путем опыта, а вы…

– А я… путем чужих опытов.

– Это удобнее. По крайней мере, у вас на душе не осталось ни горечи, ни разочарований… знаете, ужасно трудно любить то, в чем разочаровался.

– Трудно, но нужно; следует помнить, что человек – прежде всего человек, и что к массе недостатков и недочетов его мелкой натуришки теплится, как лампада, искра божия… и ради этой-то искры, точно такой же, какая теплится и в наших сердцах, мы должны любить человечество, как самого себя, и душу положить за него…

– Вы толстовец?

– Нет, я только христианин.

– Я сама христианка, Сергей Иванович, но положить душу за ближнего, как предписывает Евангелие, не могу…

– Должны, иначе вы не христианка…

– Я могу отдать ближнему все, что имею, но отдать самое себя на служение ближнему не могу…

– Разумеется, гораздо приятнее, когда тебе служат люди, а не ты им, – улыбнулся студент.

– Дело не в приятности, а просто в невозможности.

– Например?

– Например, возьмем физический труд. Что мы можем сделать, если нас не приучили к этому труду? Ровно ничего. Представьте вы меня с топором в руках, колющей дрова, вы первый будете смеяться надо мной.

– Зачем же непременно колоть дрова? Вы берете крайность. Есть другие сферы деятельности, где ваш труд принесет несомненную пользу человечеству. Вы имеете понятие о том, что такое сестра милосердия?

– Имею, но быть сестрою милосердия не могу. Ходить за больными, не спать целые ночи, терзаться, глядя на их страдания и муки, не могу. Просто физически не могу.

– А протанцевать целую ночь напролет можете?

– Это дело другого рода.

– Я в этом