Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

VI

Гости разбрелись по саду, где по всем направлениям на протянутой проволоке качались разноцветные китайские фонарики.

Картежники забрались в кабинет хозяина, а дамы-винтерки – в угловую беседку, утонувшую в зелени дикого винограда.

Оркестр музыки, перебравшись с террасы в сад, играл какую-то очень длинную и очень скучную увертюру.

Солнце садилось и, золотя своими догоравшими лучами стволы столетних сосен, разноцветными брызгами рассыпалось по куртинам цветов; в ароматном воздухе начинала чувствоваться вечерняя свежесть.

Сергей, проводив наверх дедушку, о котором в сутолке положительно все забыли, и усадив его в кресло к окну, поцеловал старика в голову.

– Уходишь, школьник? – справился Афанасий Иванович у студента.

– Да, дед…

– Ну-ну, иди и поскачи, плясать-то будешь, чай?

– Буду.

– Повеселись, школьник, повеселись, и мы веселились когда-то, – вздохнул Афанасий Иванович, – по-другому, конечно, а куда весело было. Бывало, соберемся компанией в саду и хоровую запоем, голосище у меня высокий был, всех, бывало, покрывал. Как затянешь: «Не шуми ты, мать-дубравушка» или «Лучинушку», так самому плакать хочется… А ты, школьник, поешь али некогда?

– Пою, дед.

– Хороший у тебя голос-то?

– Говорят, хороший, да я редко пою.

– В отца, значит. У отца тоже приятный голос был, силы большой не было, а приятный. Мать, бывало, покойница, любила его песни слушать. Затянет тот в саду песни, а она так к подоконнику и прилипнет, не оттащишь. Иди, школьник, слышишь, музыка играет, без тебя танцы начнут.

– Танцевать еще не скоро будут, дед.

– Ну? Что ж это музыка-то развоевалась? Для услаждения, знать, гостей играет? И гости, я тебе скажу, половину бы я к себе на порог не пустил, а у Андрея они самые почетные. Изменились времена, школьник, сильно изменились. Бывало, и товар продаешь по выбору, а ноне – всякому встречному-поперечному пихают – только возьми, сделай милость… Да что ты, как будто не в тарелке, а?

– Я? Напротив, дед.

– Не уверяй, вижу, и тебе не нравятся гости… так, что ль?

– Мне до них никакого дела нет… гости не мои.

– Много дряни, много, школьник… А я к тебе вот собираюсь в гости.

– Приезжай, дед, очень рад буду.

– Приеду, погляжу, как вы живете, и Подворотнева повидаю, ну, как он «во всех отношениях»?

– Сильно стареет, дед, собирался с нами сюда ехать да отказался, одышка у него сильная, ходить не может.

– Стары мы с ним стали, пора и под холстинку, пора!.. Все от жизни взяли, что можно, надо и честь знать… Не знаю, когда к вам только приехать-то.

– Когда хочешь или, вернее сказать, когда можешь, дядя вот к нам собирается, приезжай вместе с ним.

– Андрей? Что это ему вздумалось?

– Не знаю. Я сам удивился, когда услыхал об этом от мамы. Он у нас года три не был.

– Это, школьник, неспроста, – покачал головой старик, – держи ухо востро.

– У тебя вечные подозрения, дед, – засмеялся Сергей, – просто расчувствовался человек и назвался в гости. Кстати, дед, ты знаешь Суматохина?

– Знаю.

– Что это за человек?

– Ну, какой он человек, ростовщик, школьник, а что?

– Сидел я с ним за обедом рядом.

– Собеседник он приятный, за словом в карман не полезет, а если ты в лапы к нему попадешь, обдерет, как Сидорову козу, и сам не заметишь, как облупит.

– Да? Странно.

– Что, школьник?

– Какие у него могут быть отношения к Тюфяковой?

– Переучитывает, должно, у ней векселя, деньжищ у бабенки пропасть, надо же их в оборот пускать, а бабенка умная.

– Ты ее знаешь хорошо, дед?

– Слыхал кое-что. Баба настоящая, школьник, не то что наши все купчихи: тараторят по-французскому да по-немецкому, бренчат с утра до ночи на фортупьянах, как Рубинштейны, а счесть, сколько за говядину заплатить надо, не могут. А почему? Потому что, когда они таблицу умножения учили, на столе, заместо розги, конфетка да орешки лежали, а потом попадут в жизни в критические обстоятельства и начнут выть, да ныть, да в петлю лезть. Тюфякова не полезет, всегда себе дело найдет.

– Энергичная женщина, я сам это заметил.

– И практичная, школьник, а почему такой вышла? В нужде да в нищете выросла.

– Да?

– Пока за Тюфякова-то замуж попала, много горя видела. Я и отца ее знал. Пьяница горчайший был и по рядам у нас ходил, играл шута горохового и получал от купцов гривенники да двугривенные, все пропивал, конечно, а дома четверо ребят мал мала меньше, холод, голод, нужда. Елена-то младшая была, так можешь понять, сколько она с самого рождения горя перенесла.

– Вот этого-то я уж никак не мог предположить: вылезть из нужды и нищеты и стать такой, какая она теперь, нужно иметь громадную силу воли.

– Да, школьник, не всякая это может сделать. Круглой сиротой она осталась, когда ей десятый год пошел, погибнуть должна была на улице, а она вон какой вышла: все ей в пояс кланяются да ее богатству завидуют.

Сергей задумался.

– Со старшею сестрой иголкой хлеб добывали и братишек кормили, а теперь посмотри-ка на ее руки: ни за что не узнаешь, что они иголками исколоты были.

– Откуда, дед, ты знаешь подробности ее жизни?

– Слыхал, – уклончиво ответил старик. – А потом нанес Бог на ихнюю нищету доброго человека, который помог ей свою судьбу устроить по-человечески: девчонок он отдал в пансион, а мальчишек в гимназии рассовал. Только все они перемерли, не выдержали, значит, не перенесла натура долголетней холодовки да голодовки, одна Елена осталась: крепыш-девчонка была.

Сергей пристально посмотрел на деда.

– А она, дед, знает своего благодетеля?

– Ну вот, почем же она знает? Добро, школьник, надо творить так, чтоб его никто не знал, откуда оно идет. Сказано ведь: «Творите добро тайно».

– Ну а ты, дед, – засмеялся Сергей, – знаешь этого благодетеля?

– Нет, не знаю, слыхал только, что какой-то добрый человек над их сиротской нуждой сжалился.

– А я, дед, его знаю! – перебил его студент, с любовью глядя на деда.

– Ты? – испуганно проговорил Афанасий Иванович. – Врешь, школьник, или тебе соврали. Ты не верь, никто его не знает, а она и подавно.

– А